Чтение онлайн

Академик Борис Сергеевич Стечкин поведал мне однажды интересную вещь:

— Кирилл, — сказал он. — Множество — это неопределяемое математическое понятие. Его можно описать только приблизительно через некоторые признаки. Например, если на столе лежат разные канцелярские принадлежности: ручка, карандаш, циркуль, ластик, линейка, тетрадь, скрепка — то это можно определить как множество уникальных элементов. Но если хоть один элемент в этом множестве повторяется, то это уже мультимножество. Изюминка в том, что разница между множеством и мультимножеством проходит исключительно в сознании воспринимающего субъекта. Вот ты подходишь к ларьку и покупаешь жвачку за десять рублей. В кармане у тебя пять монет по пять рублей — всего двадцать пять. Тебе абсолютно все равно, какие две из этих пяти монет дать продавщице. Они для тебя — мультимножество идентичных предметов. Но рядом с тобой случился вдруг старичок-нумизмат, который попросил поменяться с тобой одной из монет, так как она оказалась какой-то редкой серии. Понимаешь? Для него с его специфически настроенным восприятием они — множество, где каждый элемент неповторим.

Мы с Филом радеем за общество-множество, где каждый человек — особенный. И в полном смысле особенным человек будет в том случае, если научится видеть особенность и индивидуальность в других. Пока женщина несет белиберду, привычно рассчитывая на индульгенцию женской логике, она — мультимножество. Как по стилю восприятия, так и по принадлежности к носителям схожего предрассудка. И это стыдно. Обыкновенность, мультимножественность, одинаковость, которую люди проявляют на бытовом повседневном уровне — это то самое зло, которое развернется во всю силу и уничтожит их в минуты кризиса. Оно пока просто досыпает свой сон.

«А вы, ребятки, не зациклились ли на этой одинаковости? Не будет ли людская открытость и свобода от предрассудков, которыми вы тут уши прожужжали, той же одинаковостью, только с другим знаком?» — сам же начинаю играть фигурами оппонента я. Нет, отвечаю сразу, не будет. Разница тут диаметрального порядка. И вот почему. Представьте шесть миллиардов снежинок. Когда они лежат сугробом, они — однородная белая масса, но когда они в свободном полете, каждая из них — кристалл уникального строения. Спрессовываясь в сугробы тех или иных массовых привычек, мы включаем замыкающий, закрывающий тип одинаковости, который глушит неповторимость каждого из нас. Оставаясь в воздухе, мы тоже одинаково вьемся, но это одинаковость совсем другая — размыкающая. Правильнее ее будет назвать схожестью условий, где раскрывается индивидуальность. Эти условия создаются в первую очередь в голове. Робко надеемся, что не без нашей помощи.

Беседуя со Стечкиным, Филипп как-то раз нелицеприятно высказался в адрес радиостанций, которые двадцать третьего февраля наперебой транслировали хит Олега Газманова «Офицеры», но ни одна из них не пустила в эфир песни Владимира Высоцкого, хотя у него очень много есть про войну.

— Так позвонили бы на радио сами и заказали, — ответил на это Борис Сергеевич. — Ребята, не будьте импотентами! Вы творите это время — вы! Берите и делайте, если чувствуете, что это сделать должно.

Я тут давеча гневно проехался по большинству, которое в ходе смс-голосования отстояло дикое мнение, что во всем виноваты евреи. Когда я дописал тот кусок и перечитал его, нимало собой довольный, меня вдруг кольнуло — а сам-то чего? Разглагольствуешь об отсталости взглядов, а сам мобильником пользоваться разучился? Что мешало проголосовать за противоположную идею? И это очень интересный момент для анализа, друзья. То, что мне помешало, паразитирует в умах русских людей испокон веков и, надо думать, передается из поколения в поколение в виде специального гена. Это разрушительный ген пассивности думающих. Вся их энергия выгорает на стадии теоретизирований, а потом они идут пить водку и пускать сопли по судьбам Родины. Это неискоренимая чума русских «думателей» (интеллигентов?), активное меньшинство которых действительно пытается что-то изменить, нередко платя за это страшную цену, тогда как пассивное большинство сотрясает воздух прокуренных кухонь и стучит себя в грудь чахлыми кулачками. Вроде и не молчат, но и не делают так, чтобы их услышали. Мои пресловутые феноменальные ощущения по поводу техно-гуманитарного дисбаланса — это, конечно, похвально, но дальше что? Что дальше? Мы все любим твердить, что хороших людей больше — я и сам в это верю. Но я так же верю и в другое: хорошие люди у нас почему-то снедаемы бледной немочью и сидят каждый в своей норе, картинно скрипя зубами от негодования. А другие хорошие тем временем берут стальные прутья и идут наводить шорох, предпочитая не сублимировать, а действовать. Возмущенных результатом смс-голосования в тот вечер, я думаю, было достаточно, чтобы изменить ситуацию. Но их ментальная прогрессивность и системность взглядов — беда-то какая! — помешала снизойти до того, чтобы набрать четыре цифры на телефоне. Вывод тут только один: быть умнее — это не просто тяжкий труд и последующие (не гарантированные) привилегии. Это автоматически большая, чем у других, ответственность перед собой и будущим. Быть невежественным — преступление, но быть умным сознательным импотентом — преступление в квадрате.

Все, что мы тут понаписали, — это единственный максимально честный выход из ситуации, которая для нас сложилась. В июне 2006 года мы с Филиппом сели за стол, пообщались, и пришли к выводу, что дальше терпеть попросту невозможно, что бесчинствующий вокруг нас идиотизм побил все рекорды и не собирается идти на убыль. Можно было, не вставая из-за стола, залить шары и пойти орать по улицам, что бабы дуры. Можно было, конечно, лечь на операцию, чтобы нам ампутировали по половине мозга, дабы всего этого не замечать, но мы решили попробовать пойти иным путем. Нам неизвестно, как вы отнесетесь ко всему начертанному нами, поймете или высмеете, но что может сделать мужчина, когда ему что-то не нравится? Он может «постараться не забивать себе голову», «не заморачиваться и не грузить», «заняться чем-то более полезным» — может, безусловно! Наше восприятие поддается настройке. Но если он еще не забыл, что значит слово «мужчина», то он может попытаться изменить не устраивающее его положение дел. Как он вернется из своего похода — со щитом или на щите, — важно, но не настолько, чтобы в этот поход не идти вообще.

В 1923 году Александр Грин написал рассказ «Сердце Пустыни». Главного героя по имени Стиль разыграли, рассказав ему о якобы существующем в далеких джунглях прекрасном городе. Шутники знали его неспокойную, вспыхивающую красивыми целями натуру и играли наверняка — Стиль ушел искать этот выдуманный город. Прошло много лет, и он столкнулся с одним из авторов розыгрыша и поведал ему, ожидающему логичного в таких случаях возмездия, что был в городе по имени Сердце Пустыни.

«— Я виноват, — сухо сказал Консейль, — но мои слова — мое дело, и я отвечаю за них. Я к вашим услугам, Стиль.

Смеясь, Стиль взял его руку, поднял ее и хлопнул по ней.

— Да нет же, — вскричал он, — не то. Вы не поняли. Я сделал Сердце Пустыни. Я! Я не нашел его, так как его там, конечно, не было, и понял, что вы шутили. Но шутка была красива. О чем-то таком, бывало, мечтал и я. Да, я всегда любил открытия, трогающие сердце подобно хорошей песне. Меня называли чудаком — все равно».

Мы пытались следовать примеру Стиля. Попытались растормошить и очеловечить пустыню непонимания, которая простирается в умах многих… или мультимногих. Молчать дальше мы не могли.

Преподаватель геополитики вуза, где мы учились, советовал: «Если вы хотите разобраться в вопросе как можно правильнее, находите любую информацию о проблеме и переваривайте ее. Не надо чураться даже самого низкопробного материала, потому что там тоже может быть зарыта пища для ума».

На днях мне на глаза попался № 14 журнала «Русский репортер». Признаюсь честно, я был приятно удивлен, когда прочел интервью с Сергеем Бебчуком, руководителем небольшой государственной школы для одаренных детей. Помимо его метких суждений о бюрократии и незнании подростками собственной страны, мне в память врезались мысли о детском инфантилизме. Самое это понятие он трактует как «невстроенность в жизнь». По его заверениям, «дело доходит до смешного: дети 12 лет считают, что чистая одежда возникает из шкафа», «в прошлом году к моменту поступления <…> в школу было десять человек, которые ни разу дома не оставались одни, приблизительно такое же количество детей не могут самостоятельно ездить по Москве».

Кто из вас сказал: «Ну все правильно, сейчас время такое»? Еще раз записывайте: время делают люди, и приковывая ребенка к батарее сейчас, трясясь над его безопасностью, можно дождаться времен, когда общество будет состоять из недееспособных инвалидов, не умеющих распознавать сигналы светофора и держать нож во время еды.

Конечно, нельзя не обратить внимание на ту медвежью услугу, что оказывают молодым родителям средства массовой информации, которые порой похожи на бабку в ярком сарафане — эдакое сельское радио, — которая с перекошенным от ужаса лицом рассказывает про разбойное нападение Митрича на магазин ради бутылки водки. Снабдив свой репортаж причиненными продавщице увечьями (которые, на самом деле, могут быть сравнимы разве что с царапиной или синяком), радио замолкает до следующей «сенсации».

Папы и мамы, будьте разумными, помните, что подростковая драка, растянутая до размеров часового сюжета* не более чем мастерство журналистов, которым они умело пользуются для повышения рейтинга канала за счет ваших родительских сетований и страхов.

Порой мне становится нестерпимо тошно оттого, что я не в состоянии сломать стену отчуждения, возведенную передо мной пугливым собеседником, тревоги которого обусловлены лишь тем, что я ему не знаком. Естественно, я не призываю моментально прыгать в мои распростертые объятия, но и шарахаться от меня со сморщенным носом и брезгливым взглядом тоже, думаю, не стоит.