Чтение онлайн

Герда, героиня произведения Ремарка, говорила так: «И запомни: прав всегда тот, кто лежит с женщиной в постели». Мне льстит, что правда в описанном случае на моей стороне, но передавайте Ремарку мой поклон, ибо, если бы не он со своим проницательным замечанием из уст вымышленного персонажа, я бы ни за что не узнал о своей правоте. Потому что реальная женщина не всегда признает этот факт, предпочтя задействовать в объяснении своего поступка некие потусторонние силы. Чтобы не зазнался, гордец. А то ему и так все слишком быстро досталось. Но скажите мне честно, положа руку на сердце: права ли сама женщина, которая так поступает? Выигрывает ли она? Или просто отворачивается от самой себя?

Династия Романовых на Руси, как мы помним, оборвалась весьма трагично. Скажу честно: я готов был короновать Таню на престол своего сердца, но злонамеренные потусторонние силы не дали этому случиться. Что ж, на обломках неудавшейся монархии придется довольствоваться Временным собранием. Я снова весь ваш, временные женщины…

Еще несколько сотен часов после этого разговора я чувствовал себя потерянным, будто что-то хорошо знакомое и послушное внутри меня вдруг вышло из-под контроля. Мне казалось, что все это время я скитался в океане на полупритопленном хлипком плотике, когда вдруг мне пересек курс огромный светлый лайнер. Я кричал, прыгал, махал ему просоленными обносками, пытался подгрести руками… Но вахта на мостике меня не заметила, и корабль невозмутимо ушелестел вдаль — весь в недостижимых огнях и полный предназначенного не мне тепла. Во мне жило странное чувство — мне было хорошо и плохо одновременно. Плохо оттого, что сами видите, как оно получилось. Но то, что в этом море помимо чадящих танкеров и безжизненных «Летучих Голландцев» встречаются иные корабли, — это дало надежду. Я снова плыл по волнам размышлений о своей невыдуманной жизни, грустно философствуя. Фи-лософствовал-то я всегда, мне только дай повод, но тут вдруг будто отняли слова для этого милого мне занятия, и внутренний голос лишь поскуливал, как продрогший пес. Мне было плохо без нее.

В те дни меня посетила одна не лишенная лирических мазков картина. Я понял, что безответная любовь — это, прежде всего, разное время. Когда, скажем так, заинтересованное лицо всей душой стремится к лицу менее заинтересованному, они попадают в несовместимые по скорости временные потоки. Для второго ничего не изменилось, но издевательски долгим и выстраданным становится время первого. Он начинает чувствовать каждую секунду, поражаясь, как в такой ничтожный тик стрелки может уместиться сто воспоминаний и сто грез о несбыточном. Его время становится бесконечным и бесцельным, как бесцельно заунывное буксование колеса на месте. Безответная любовь — это десинхронизация ритмов сердец, да простят мне потомки мои ученические художествования…

Весь в невеселых мыслях, я созерцал далекие дали. Пока в Бутовских просторах окончательно не испортили вид натиском урбанизации, и из моего окна еще можно видеть большой кусок горизонта. В хорошую погоду взору предстает разворачивающееся на много километров Подмосковье с его заплатками дачных участков, коттеджными новостройками и далекими городами районного значения. Окна смотрят на юго-запад, туда, где заходит солнце. У самого горизонта оно становится мягким, податливым пристальному взгляду, как теплый парафиновый шарик, парящий в подсвеченной глицериновой колбе. Это солнце можно рассматривать в бинокль и не обжечься. Мой бинокль после падения с тумбочки может прийтись впору разве что Михаилу Илларионовичу Кутузову, так как смотреть в него двумя глазами невозможно — левый окуляр безнадежно расфокусировался. Я стоял в залитой розовым закатным светом комнате и, прищурив один глаз, провожал солнце. Тридцатикратно увеличенное, оно выглядело фантастическим плазменным эллипсом. На его экваторе темнели три ясно различимых пятна, три провала в фотосфере [21] , каждый размером как пять планет Земля. Время от времени диск солнца перечеркивали взлетающие из Внуково самолеты, и тогда доли секунды на его поверхности дрожала трепетная линия, как рябь на расплавленном металле. Но самое главное, солнце давало зеленый луч. Это довольно редкое в наших широтах явление, по большей части наблюдаемое в тропических морях. Когда верхний край светила скрывается за горизонтом, на мгновение возникает ярко-зеленая вспышка, следствие дифракции светового спектра в атмосфере и верхнем слое воды. Тут он был, конечно, слабее, и если бы не мой одноглазый бинокль, я бы ничего не увидел и у меня не было бы причин отвлекаться в своем повествовании на постороннюю поэтику. Затаив дыхание и уперев оптику в оконное стекло, чтобы она не дрожала в руках, я следил за тонкими салатовыми сполохами, которые пробегали по краям диска и сталкивались слабым всплеском на самой его вершине. Я был весь там — в этом живом Солнце. Я смотрел, а у самого саднило в горле и пощипывало в глазах от красоты, от непередаваемого никакими словами восхищения. Я не понимал… Зачем нам это дано? Зачем оно тревожит нас, потрясает нас, лишает нас покоя? Кто научил людей единиться с неживыми и равнодушными явлениями этого мира, проживая целую вечность в секунды красоты? Зачем это все нужно? Неужели ты, кем бы ты там ни был, не понимаешь, что оказал нам медвежью услугу и что нашим слабым душонкам это только мешает, дразнит их, бередит их, убивая своей недостижимостью и доводя до отчаяния бессилием, которое обнаруживают в такие моменты даже самые вчувствованные, даже самые глубокие слова?

Впрочем, о чем это я сегодня… Надо починить бинокль.

Нина должна приехать ко мне в гости на чай. Идея родилась после часа очного знакомства (потом, видать, опомнилась: нельзя! Слишком быстро!) Звонит на мобильный:

— Ты как?

— Нормально. Тебя жду.

— У тебя планы не поменялись?

— Да с чего бы это? Нет, все, как договаривались.

— А я тут подумала, что мало ли…

— Все в силе, Ниночка.

— Я еще подумала, может, мне дома сегодня остаться? Я, похоже, чем-то траванулась…

— Ничего. Чай помогает.

— Да? Ну ладно…

— А ты откуда звонишь? — настораживаюсь я.

(Чу! Кульминация! Фанфары!)

— Из машины. Вот к твоему дому подъезжаю…

А-а-а, держите меня семеро! Я сглупил. Мне надо было сказать, что планы изменились и чай при интоксикации вреден. Мол, займусь-ка я, пожалуй, интернет-серфингом, а ты, болезная, попугай толчок у себя дома. Я бы с удовольствием послушал, как она выгребется из этого самостоятельно сбацанного ляпсуса, сидя в машине уже у моего подъезда вся в плену головокружительных предвкушений.

Теперь вы понимаете? Легкодоступность, вернее ее навязчивый призрак, хуже глобального термоядерного конфликта. Чуть только сближение мужчины и женщины пойдет без заминок — сразу звучит истошное: «Застава! В ружье!»

Женщины! Милые вы наши! Вернитесь с войны! Ну за каким чертом вам нужна эта паранойя? Ну неужели все не может быть хорошо просто так — потому что хорошо? Зачем говорить глупости? А если мы начнем понимать вас буквально?

Мы с Лизой (да-да, той самой Лизой, что хотела встретиться на «нейтральной территории») идем к ней домой. Помнится, в одном из мужских журналов была статья про то, как соблазнить женщину. В статью были включены фрагменты интервью с разными тетками. Одна из них поделилась своим приключением: «Мы с ним познакомились на вечеринке общих друзей. С самой первой минуты нашего знакомства Толик стал мне рассказывать во всех деталях, как он займется со мной сексом. Это было настолько неожиданно, что я даже не смогла его вначале осадить, впав в изумление. Но его обаяние и уверенность обладали прямо-таки невероятной силой. Через пять минут я слушала с интересом, через десять минуту меня кружилась от возбуждения голова, а когда мы, наконец, оказались вдвоем, я буквально растерзала его. Я не ожидала от себя взрыва такой страсти. Затянись прелюдия еще минут хотя бы на десять — и я изнасиловала бы его прямо там».

Захватывающая история, согласитесь. Но в нашем случае с первых мгновений встречи говорил о сексе не я, а Лиза. И не о том, каким он будет, а о том, насколько это исключено даже чисто теоретически. Как заладила! И всю дорогу до ее дома, о чем бы ни шла речь, Лиза каждые две минуты переключалась на основную тему:

— Так что в августе я поступаю в художественную школу. Да, хочу предупредить сразу! Мое приглашение еще ничего интимного не значит. Не вздумай распускать руки, понял?

Да я ведь просто шел к ней чаю попить, посидеть… Как, собственно, и договаривались.

— У меня в Чите осталась семья, я к ним недавно летала. Как же там здорово, если бы ты знал! Значит так! Ты губу ни на что не раскатывай. Никаких вольностей. Я тебя звала к себе чисто по-дружески.

Я и сам шел к ней чисто по-дружески.

— Давай зайдем в супермаркет. А то что-то «Миллера» захотелось. Тут есть недалеко круглосуточный… И еще! Я совершенно серьезно! Никакого секса! Ты что думаешь, если бы я хотела мужчину, я не смогла бы организовать свой вечер?

— Да я про секс вообще не заикался! — не вытерпел я. — Это ты мне все уши прожужжала! Кто о чем, а вшивый о бане.

— Ну-ну… Мое дело предупредить.

Дома она вытащила пачку своих эскизов — очень неплохих, кстати сказать, — и мы рассматривали их, сидя на полу.

— А где твоя подруга? — спросил я, вспомнив, что они снимают квартиру на двоих.

— Да уехала на ночь к своему. Все никак не переедет насовсем. А ты чего это вдруг интересуешься? — снова сделала боевую стойку она. — Тебе все равно ничего не светит!

— Успокойся, — только и смог ответить я, уже порядком одурев от ее беспричинных нападок.

Потом был чай, кухня, болтовня о пятом-десятом. Потом мы снова сидели в ее комнате и, подключившись к сайту знакомств, просматривали ее корреспонденцию за день.

— И че это за придурок мне тут пишет? А это что за чмо? Блин, Гарик опять вылез, дятел… Да надоели все! Одно и то же. — Лиза неподдельно стенала и сокрушалась, щелкая мышью по диалоговым окнам. Несмотря на эти ее мучения, переписка с некоторыми «дятлами» и «придурками» достигала пятидесяти сообщений от каждой стороны. Я успел заметить, что на ее анкете зеленеет стрелочка — значок, говорящий о том, что она регулярно поднимает свою анкету в списке прочих, чтобы оставаться на виду. Да, тяжело тебе, Лизхен, тяжело… Это тебе не картинки малевать.