Чтение онлайн

– А-а-а… – с досадою протянул юз-баши. – Родич. Много родичей. Хотят убить тебя. Понял?

– Понял, – отозвался Дмитрий, сообразив, в чем дело. Вендетта со стороны родственников. Он вдруг вспомнил, как солдат тащил девчонку, и его разобрало зло. На солдата, на его жаждущих крови родственничков. И на себя в том числе.

– Пусть, – глухо сказал он. – Убью. Всех убью. Нападут – убью.

Сотник громко расхохотался, хлопая себя по ляжкам.

– Всех убью… – повторял он весело. – Всех…

Отсмеявшись, юз-баши утер узкие глаза.

– Нападут – убьешь, – сказал он. – Не нападут – нет. Нет, – повторил он тоном приказа.

– Нет, – согласился Дмитрий.

– Хороший воин, – сказал юз-баши. – Будешь хорошим ун-баши.

– Твои слова, как мед, – ответил Дмитрий. Обычная формула вежливости.

– А где девка? – спросил сотник. – Хочу посмотреть.

Дмитрий на долю секунды замедлил с ответом. Вот этого он как раз и не предусмотрел. Сотник может и забрать пленницу, если она понравится. И ничего не останется, как просить юз-баши принять девчонку в дар. Право первой ночи или как там оно у них называется… Оставить девчонку у себя он может только силой. Черт возьми, сорвался на свою голову… Что же теперь – устраивать крошево ради этой пигалицы, резать сотника, а потом с боем пробиваться сквозь лагерь? Эх, средневековье… Может, оно и к лучшему – только от лишней обузы избавится…

– В обозе, – спокойно ответил он. – У торговца. Джафара Кривого.

За войском Тимура следовал большой обоз. Кто в нем только не ехал, чего там только не было – осадные машины и орудия, их обслуга, мастера, чьи руки могли в считанные часы навести мост через реку, кузнецы и сапожники, жены и наложницы, потомки пророка и богословы, ученые мужи и астрологи, дервиши и торговцы, даже банщики со сборными банями, И еще – пленные, ставшие отныне рабами. Шумен и непомерно велик был обоз и напоминал цыганский табор. Сотни вьючных животных – лошади, верблюды, ослы и мулы; крытые коврами и кожами повозки – богатые и простые.

* * *

Сотник Желаддин-бек был по-своему умным человеком, иначе бы не стал сотником. Не был он и трусом.

Ход его мыслей был прост: раз уж Гуль убил за пленницу солдата, значит, она того стоит. Если личико у пленницы смазливое, а тело упругое, то она согреет ему сегодняшней ночью ложе, а если окажется красавицей, то можно преподнести в подарок мин-баши [22] .

Но стоило ему упомянуть о пленнице, как с белокожим чужеземцем, откликающимся на неподобающую мужчине, по мнению сотника, кличку, произошла странная перемена. Гуль по-прежнему стоял перед ним на коленях, расслабленно опустив бычьи плечи и вроде бы не шевелился и не делал ничего. Но из его непривычных, круглого разреза глаз (“Как у совы”, – думал сотник) вдруг словно ушли все соки жизни. Они стали пустыми и мертвыми, как два холодных зеленых камня. Даже еще мертвее – как зеленые глиняные чешуйки безжизненного, выжженного солнцем такыра [23] .

Желаддин-бек почувствовал, как поползла по спине капля холодного пота. Если бы в зеленых глазах, которые не отрываясь смотрели на него, было хоть что-нибудь человеческое – гнев, затаенная злость, раздражение. Нет, два зеленых глаза слепо уставились в лицо. Желаддин-бек шевельнул рукой, потянувшись к кинжалу на поясе. Две зеленые и мертвенные радужки шевельнулись, будто их дернули за невидимые ниточки, и рука сотника сама собой остановилась. Он медленно отвел глаза, не в силах выдержать этого нечеловеческого, мертвого взгляда. И услышал, как Гуль говорит, где пленница.

Сотник осторожно взглянул на Гуля. Глаза воина-гиганта вновь стали обычными, человеческими, – живыми и спокойными. Но Желаддин-беку почудилось, что в их глубине еще сохранился тот пугающий, мертвенный отсвет.

Разные слухи ходили о зеленоглазом чужеземце. Говорили, будто он – бахадур из земли неверных, прослышавший о величии и славе эмира, что пришел он с края земли, пал ниц перед Тимуром и слезно умолял взять на службу, чтобы стяжать славу под победоносными знаменами Щита Ислама. Поговаривали, что он знатного происхождения и бежал со своей далекой родины от немилости правителя. Втихомолку иной раз перешептывались, что он – не человек, а дэв, вышедший из безводных песков. Что пробрался в эмирский сад со злым умыслом, но, увидев Тамерлана, рухнул без памяти на землю, очнувшись же, лишился волшебства своего и поклялся быть верным псом государя. Но эмир не пожелал держать близ себя духа зла, пусть он даже обессилел, и велел ему быть простым солдатом в своем войске. Одно было достоверно: чужеземец действительно предстал перед эмиром и сам Тимур взял его в войско. Поэтому чужеземца не просто Гулем кличут, а Тимуровым Гулем.

“Жаль Мансура, – подумал Желаддин с тоскливым сожалением. – Сумел же сдружиться с этаким чудовищем…”

Сейчас сотник вполне был готов поверить, будто чужеземец – не человек. Но и не дэв, охочий и гораздый до всяких пакостей. Нет. Желаддин-беку показалось, что сам ангел смерти Азраил только что глянул на него своим несущим смерть взором. По собственной прихоти он принял облик человека и пришел в войско, чтобы собрать добычу. И сотник Желаддин-бек может взять себе пленницу, но заплатит он за нее жизнью, ибо кто-то должен умереть – либо она, либо он.

И стало ясно сотнику, почему он не видит привычного раболепия в глазах чужака. Что для него сотник Желаддин-бек? Горстка праха…

И сказал себе сотник, что никогда даже не заикнется о том, что произошло между ним и этим… Гулем. Кто поверит? Сочтут, что разум потерял. Из ума выжил. И шут с ней, с пленницей. Век бы о ней не слыхать.

* * *

Дмитрий немного удивился, когда сотник вдруг вытаращился на него, будто наяву черта увидел. Он уже принял решение отдать девочку, хотя это и далось нелегко: холодный разум требовал поступить именно так, но в то же время все в Дмитрии протестовало против собственного решения. Не для того он отбирал девчонку у одного насильника, чтобы тут же отдать в лапы другого! Нет, надо забыть, навсегда забыть о человеческом достоинстве и жалости к женщинам и детям. Это время не знает пощады, оно просто и примитивно. А сам он – химера, и навсегда ею останется. Мимикрия – вот его удел.

– Девчонка в обозе, – повторил он. – Привести ее?

– А? – переспросил юз-баши неуверенным голосом.

– Девчонка, – еще раз повторил Дмитрий, не понимая, что вызвало такую перемену в только что надменно-ленивом сотнике.

– А-а… – выдохнул сотник, подергал челюстью. – Красивая?

Желаддин-бек тянул слова, как спросонок, блуждая глазами по лицу Дмитрия, вглядываясь в него, словно выискивая что-то.

“Скажешь „нет” – считай, пропала девка, – подумал Дмитрий. – Что с ним, черт возьми? Чего он мямлит, словно его из-за угла пыльным мешком меж ног пришибли? Чем я его так напугал-то?” А в голове у него уже созрел ответ.

– Я – красивый, – сказал он и ткнул себя пальцем в грудь. – Она красивая.

Взгляд юз-баши остановился на нем и принял более осмысленное выражение. Он засмеялся. Сначала неуверенно, а потом все громче и громче, будто Дмитрий, сам того не ведая, подал юз-баши путеводную нить и вывел из лабиринта непонятных переживаний.

Сотник смеялся долго. Заливисто. До слез. И все тыкал в Дмитрия пальцем.

– Красивый… красивый… – повторял он сквозь смех.

А Дмитрию стало ясно, что благодаря неизвестно чему девчонка останется у него. Не отберет юз-баши пленницу. И тут же получил подтверждение. Сотник вытер глаза рукавом и шумно выдохнул.

– Если она такая же красавица, как ты, то я и видеть ее не хочу, – махнул рукой юз-баши. – Оставь себе.

– Ты щедр, – сказал Дмитрий, слегка кланяясь.

– Запомни это, – вдруг сказал юз-баши таким тоном, словно предлагал союзный договор на высшем уровне. – И что я тебя десятником сделал, запомни.

– Запомню, – пообещал Дмитрий. – Ты щедр.

Сотник вновь принял надменный вид. Но играл, это было заметно.

– Убирайтесь, – отпустил их наконец юз-баши.

* * *

Вместе с Арсланом Дмитрий обходил палатки в поисках солдата “красной” сотни, что болтался рядом с ним в крепости. Он пытался понять, что же на самом деле произошло во время “аудиенции” у сотника. Мысль, что девчонка осталась у него, поднимала в груди горячую волну радости. Вот это-то как раз он хорошо понимал: моральные ценности радуются. Глупо радуются, между прочим, – не то место, не то время. Но это была, пожалуй, первая положительная эмоция с момента его провала в прошлое, и он купался в ней, отдыхая душой.