Чтение онлайн

За этим столом, да и за ближайшими к нему, интернированные перестали есть. Все взгляды были прикованы к Рёске и Стоуну, ожидали развязки инцидента. Тревога нарастала. Кох опустил голову, было видно, что ему стыдно за происходящее. А Рёске покрывался испариной, ему становилось трудно дышать. Наверное, он страдал одышкой. А тут еще нервное напряжение… Черт знает, чего можно ждать от этого англичанина… Парень он крепкий. Ну ладно, потом разберемся, не сейчас… Будет еще время.

Через минуту, видя, что Рёске вновь принялся за еду, Стоун произнес по-немецки, обращаясь ко всем сразу – кто его мог слышать:

– А вам, господа, я хочу сказать, что сожалею, что вам пришлось увидеть и услышать всё это. Я никак не предполагал, что мой первый завтрак в лагере пройдёт таким образом.

И сев за стол, принялся за трапезу.

После завтрака, улучив минутку, Кох тихо сказал Стоуну:

– Питер, хотел вас предупредить, чтобы вы были поосторожнее с Рёске. У него погибли все вожаки и ему теперь не за кем идти. Как бешеному волку, оставшемуся без стаи. И он сейчас готов свалить все свои проблемы на первого встречного. А в качестве мишени выбрал именно вас.

– Но почему? Считает, что я виноват в том, что он оказался здесь? А ведь ему следовало бы винить в этом тех, кому он был так фанатично предан.

– Или хотя бы русских, – согласился Кох. – Но ведь они для него теперь недосягаемы, а вы рядом. Один и без защиты.

– Я всё-таки хотел бы переговорить с ним, объясниться.

– Не советую, не поможет, – сказал Кох. – Он до самозабвения уверен, что вы его смертельный враг и ненавидите немцев.

– Это не так, – отозвался Стоун после некоторого молчания. – В моей семье не было злобы и враждебности, мой отец не учил меня ненавидеть кого-либо. Он учил меня другому: любить Англию, Британию.

Перед сном было свободное время, и многие заключенные прогуливались возле своих бараков, разбившись на группки, либо в молчаливом одиночестве. Стоун, Кох и Шнитке составили «свою» троицу и вели тихую и неторопливую беседу. Ознакомительную, так сказать. Но она несла в себе еще и тяжесть воспоминаний. Хотелось расслабиться после долгого замкнутого в себе вынужденного молчания. Скоро должен был зазвонить колокол, означающий сигнал к отбою.

В бараке поговорить бы не удалось. Кто-нибудь рядышком мог притворяться спящим, подслушивать. Доносчиков всюду хватает. Но если это было и так, то навряд ли он мог услышать что-либо тайное, запрещенное или опасное для советской власти. Впрочем, порой достаточно любой мелочи. А чтобы мысли заключенных шли в правильном направлении, в каждом бараке в проходе на тумбочках дежурными были заботливо разложены газеты, издававшиеся антифашистским Национальным комитетом «Свободная Германия». Таково было лагерное правило. Пусть просвещаются и перековываются.

А тихий разговор у этой троицы шел об Арденнской операции, в которой все они принимали непосредственное участие, правда, по разные стороны фронта. Двое – против одного. Как во время сражений. А это и было, в какой-то степени, «бессильное продолжение войны».

– Согласитесь, что сильнейший удар Вермахт нанес по англосаксам между 44-м и 45-м годами, – доказывал Шнитке. – И вы еще могли проиграть эту войну. Вы в Арденнах, и русские на Балатоне!

– Я так не думаю, – возразил Кох. – Мы были обречены изначально.

– Это другое, а я говорю именно о той операции. По-своему гениальной. Как только у Гитлера мозгов хватило.

– Не спорю, это был самый мощный удар по союзникам, – кивнул Стоун. – Ваше наступление оказалось для нас полным сюрпризом. Замысел, действительно, смелый, хотя и авантюрный. На третий день боев – 19 декабря – вы вплотную подошли к огромному складу горючего около Ставело.

– А это более десяти тысяч тонн, – вставил Кох.

– Упустили инициативу, – вставил Шнитке. – Я не большой стратег, но, даже рядовому солдату ясно, что после высадки в Нормандии, когда в конце 1944 года вы приближались к Рейну, повели себя пассивно. Похоже, вы рассчитывали на быструю капитуляцию Германии, или на сепаратный мир с нами, что тоже вероятно.

– Конечно, подобное за спиной России вызвало бы в мире бурю протестов и возмущения, но ваши боссы всегда умели произносить успокоительные речи для народа. Вот только Сталин не поверил бы ни Черчиллю, ни Рузвельту, – продолжал Кох. – Правда и то, что Рейх отнюдь не собирался еще сдаваться. И фельдмаршал Рундштедт 16 декабря 1944 года нанес удар в направлении на Льеж. Фронт англосаксов вскрыли очень быстро, и мы готовились к полной ликвидации его северного крыла.

– Сепаратный мир с нами, англичанами!? После бомбежек Лондона и других городов? Потом еще и ракетами Фау!? Это невозможно, ни при каких обстоятельствах. И с американцами он вряд ли мог быть реализован.

– Я скажу, как очевидец, – вставил Кох. – Картина была ужасной, напоминала полный разгром.

– Это правда, – признался Стоун. – В Северной Франции слабо, но в Бельгии вы нас немного потрепали, Вермахт показал себя с лучшей стороны. Скажу, как очевидец. В тот вечер 16 декабря все было, как обычно. 75 тысяч союзных солдат и офицеров от Эхтернаха до Моншау отошли ко сну. А ночью началось светопреставление. Вы начали наступление при массированной поддержке Ваффен-СС – я такого еще не видел. Это был шаг отчаяния, как будто надеялись на чудо. В среде солдат была даже паника, я такого не ожидал.

– Наши танковые войска, участником которых я был, прорвали вашу линию обороны в пятьдесят километров. И пехота, «во главе» с нашим доблестным унтер-офицером Гансом Шнитке, хлынула в этот прорыв, как вода во взорванную плотину. И по всем дорогам, ведущим на запад, вы бежали, сломя голову.

Немного помолчав, Стоун произнес:

– Это было тактическое отступление, временное. Мы ценим жизни наших солдат, и победа любой ценой не является нашим главным принципом. Ведь потом все изменилось. Авиация начала наносить бомбовые удары по вашим войскам и коммуникациям.

– У нас катастрофически не хватало горючего, наступление иссякало, и погода сыграла на вашей стороне.

– Это Промысел Божий, только и всего, – подытожил Стоун.

Они помолчали.

– А настоящий перелом я почувствовал только в апреле – моральный перелом, – констатировал Кох. – Фитиль погас, и ратная работа закончилась. Но для того, чтобы это стало фактом, вовсе необязательно воевать до последнего дня войны. А порой – и после него. Как артиллерист Фридрих Рёске.

– А ведь если бы не русское наступление – катиться бы союзникам от Арденн до Парижа и дальше, – добавил Шнитке. – В море бы их не сбросили, но вряд ли союзники смогли бы тогда продвинуться в Германии так далеко, как они продвинулись.