Нулевой том (сборник)
Шрифт:
10
Загреб (хрв.) – за горой.
Не упрекай меня: упрек —
соблазна полон и жесток.
А. Нувас, IX в.
Лжец премудрый! о, как прав ты!..Не хочу ни грамма правды.Чаша испита до дна…Ты – одна, одна, одна!Если не одна, то – вот как:остается верной водка,все, кроме нее, вода…Обмани меня всегда!Старый дурень, что ты просишь?!.Написал, не сразу бросил…Два-три дня таскал в карманах,в ящик его бросит – мама.Сей измученный конвертты получишь лишь в четверг.Станешь думать о признаньях,на письмо поставишь чайник…Пусть тепло его нутрасохранится до утра.Удаление
Ю. А. по поводу отъезда В. А.
Возблагодарение
Н. Г.
Приблизительно через год после смерти он явился во сне, достаточно вещем. На вопрос о том, сколько мне осталось, он, подумав, выкинул два пальца. Срок истекал 25 июля 1980 года.
Кто может знать, при слове «расстоянье»,Какое время разделяет нас?И когда пробил мой последний час,Я Вам назначил наконец свиданье.Я был способен на такую подлость,Что, Вашим же ключом открыв замок,Я в дом к Вам вполз и лег, как «рабунок»,В районе сердца ощущая – область.И, подводя последнюю черту,Лишь в этом, дважды не своем жилищеЯ показался сам себе не лишнимСредь толщи книг, которых не прочту.И надо же, чтобы в последний миг,Диван как ложе, иль как одр, освоив,Средь сверхнаучных, недоступных книгЕвангелье найти под головою.И я раскрыл его к исповеданью…Не ведал я, что в тот же миг ко мнеПутем, неисповеданным вполне,Приблизилась не смерть, а – наказанье.Не важно, как приходит воскресеньеИ как к нам откровенье снизошло —Мне грудь живою жизнью обожгло,И я – убийством справил новоселье!Чужая жизнь меня развеселила,И, умертвив полдюжины клопов,Я к смерти оказался не готов,И вдохновения во мне проснулась сила.И понял я, ко вкусу не взыскуя,Что клоп, живущий в Книге Бытия,Не более кощунственен, чем я,Что обращаюсь к Провиденью всуе.Физ-ра и лит-ра
(Финиш)
Если согласится с тем, что история делится на века, и представить себе их отдельность, как бы в виде каравана барж, груженных то готикой, то Ренесансом, барокко, то Просвещением, – тогда ХХ век, их которого почти две трети выпало на мою долю, будет загружен спортом. Не буду даже спорить (спорить – спорт), что не только им одним, но и, по крайней мере, от спорта настолько меньше вреда, чем от всего остального неперечисленного (империализм, коммунизм, фашизм, терроризм etc.), что стоит уделить спорту некоторое интеллектуальное внимание как не побочной ветви человеческой деятельности, наравне с наукой и искусством.
По крайней мере, все это область больше славы, чем власти.
Власть окончательно и навсегда принадлежала другим.
Слава еще могла принадлежать людям. И если Героем Советского Союза после войны уже сложно было стать, то мастером спорта или лауреатом Сталинской премии еще можно.
Я полагал, что не обладаю двумя порокам: завистью и тщеславием. Какое зазнайство! Все мы завидовали Звезде Героя в 1955-м (помню, как важничала директриса Клавдия Ивановна, прогуливаясь на переменке по коридору 83-й средней мужской школы (где теперь Институт гриппа) с навестившим ее бывшим учеником со Звездой («на нем защитна гимнастерка и светлый орден на груди»)).
Это потом Звезда обесценилась (для ленинградцев – в связи с присвоением города-героя Москве). Звезде я уже не завидовал – а завидовал прямоугольненькому значку мастера спорта. Теперь о тщеславии… В дни Московской олимпиады я во сне выиграл бронзу в прыжках в высоту, это в сорок три-то года! (болел за Санеева…), а нынче – льстит, что моя секретарша мастер спорта по бриджу. Злой старичок…
Поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?».
Физ-ра и лит-ра… какого будущего мужчину могло увлечь такое: канаты и маты, козел и конь… потное, серое, БГТО и ГТО? Или образ деда Щукаря или Татьяны Лариной? В образе Рахметова привлекало, что упорно тренировался.
Иногда я объясняю свое начало занятия литературой тем, что с детства мне не удавались коллективные игры – ни в войну, ни в футбол. Зато судьба мне шепнула, а я услышал: «Бегай!» Было это на пляже в Гудаутах в 1951-м, и года четыре я бегал, не пропустив ни одного дня, вокруг Ботанического сада, прибавив к этому доморощенную атлетическую гимнастику и контрастный душ. Никто еще не ведал ни о беге трусцой, ни о бодибилдинге – я был чуть ли не первый «качок». Внешние мои параметры стали таковы, что тренеры вцеплялись в меня, но вскоре разочаровывались: никаких талантов. Я занимался физкультурой, а не спортом. Выходит, что готовил я себя к соревнованию только в литературе… «Чертовское, однако, здоровье изволил потратить автор за годы работы головой!» (Мих. Зощенко «Возвращенная молодость»). На полвека, однако, хватило.
У меня был все же шанс стать хотя бы великим альпинистом (Эверест еще не был покорен). В двенадцать лет я впервые увидел Эльбрус и влюбился в горы с силой первой любви, и уже в 1953 году, только что получив паспорт, стал самым молодым альпинистом СССР. И я бы высоко зашел, если бы не встретил и впрямь любовь первую. Дружба не победила любовь. Ее пожрала лит-ра.
Впрочем, что слава?.. В детстве, в последний год войны, мы играли под трибунами заброшенного стадиона и набрели там на пьедестал. В лохмотьях заплесневевшего кумача, он притулился в углу в компании лопат и метел, на правах инвентаря. Три ступеньки… нас тоже было трое. Двое постарше боролись за высшее место, у меня была повреждена нога – и я спокойно занял вторую ступеньку. «Назовем это опытом», – как назвал свою книжку о путешествии в Советский Союз один американский писатель.