Чтение онлайн

Сегодня на строевой подготовке сержант Тоузер был вне себя от ярости. Пока он орал и визжал, гоняя нас по плацу, нам все казалось, что его вот-вот разорвет на куски. Тоузер нас интригует, – мы находим его уморительным, – и потому при всякой возможности расспрашиваем о войне и о том, сколько он убил немцев. Точной цифры Тоузер никогда не называет, но туманно дает понять, что положил не один десяток. Совершенно ясно, что к линии фронта он и близко не подходил. Я сказал ему сегодня, что был на каникулах в Австрии, и что Карл, мажордом нашего пансиона, тоже воевал – «против британских частей».

– Какое отношение это имеет к цене на пиво, Маунтстюарт?

– Нет, мне просто показалось забавным, что вы могли увидеть друг друга, сэр, – через ничейную полосу.

– Забавным?

– Вы могли даже стрелять в него, а он в вас.

– Или сойтись лицом к лицу, – вставил Бен, – когда вы ходили в атаку на немецкие окопы.

– Я бы с ним мигом разделался, будьте уверены. Проклятые гансы.

– Пустили бы его кишки на подвязки, верно, сэр?

– Чертовски верно.

– Попадись он вам на глаза, вы бы ему сразу штык в пузо всадили, а, сэр?

– Я исполнял свой долг, Липинг.

– Убей или убьют тебя, сэр.

Мы можем балабонить таким манером хоть сто лет, а в результате, Тоузер проникается к нам приязнью и назначает в наряды полегче. Сегодняшнее его состояние вызвано близящимися ночными учениями, – Тоузер боится, что мы покажем себя нерадивыми олухами (Абби предстоит сразиться с Сент-Эдмундсом). Бен говорит, что одного лишь поддразнивания мало: надо бы придумать акт саботажа, который запомнится сержанту на всю его жизнь.

Понедельник, 19 мая

Поехал на велосипеде в Глимптон. Было еще жарко – летнее тепло, но как будто подостланное весенней свежестью. Мы сидели в шезлонгах на самом пригреве – в садике за коттеджем Хоулден-Доза, – пили чай и поедали бисквитный торт. Я похвалил торт и спросил у Х-Д, где тот его купил. Х-Д ответил, что испек сам, и мне почему-то показалось, что он не врет. Он поинтересовался моим мнением о «Бесплодной земле», я ответил, что мне она кажется претенциозной. Это сильно его позабавило. Когда он спросил, какой поэзии я отдаю предпочтение, я ответил, что читал Рильке – по-немецки. «И вы полагаете, что это не претенциозно?» – осведомился Х-Д, однако тут же извинился. «Я с нетерпением жду возможности прочесть ваши собственные сочинения», – сказал он. Я спросил, откуда ему известно, что я собираюсь писать, и он ответил, что это просто догадка умудренного жизнью человека, – но после признался, что Ле-Мейн передал ему наш разговор.

– Показывайте Ле-Мейну все, что напишете, – сказал Х-Д. – Он будет честен с вами. А начинающему она нужна больше всего – честность.

– А как насчет вас, сэр? – ни с того ни с сего спросил вдруг я. – Смогу я показать что-либо вам?

– О, я всего-навсего скромный школьный учитель, – ответил он. – Едва оказавшись в Оксфорде, вы обо всех нас забудете.

– Возможно вы правы, – сказал я. Я так вовсе не думаю, просто Х-Д принуждает меня к подобным высказываниям. Он словно бы приманивает тебя, а потом вдруг резко отстраняет; словно бы включает в круг своих привязаностей, а после захлопывает перед твоим носом дверь. Со мной такое случалось уже множество раз, я научился чувствовать, когда дело идет к этому, – и потому говорю что-нибудь резкое и грубое, просто, чтобы он понял. Впрочем, Х-Д лишь снова рассмеялся.

В дверь позвонили, Х-Д вернулся в сад с женщиной, которую я с ним уже видел – в прошлом триместре, на автобусной остановке. Хорошенькая, смуглая, с красиво изогнутыми, четко очерченными бровями. Он представил ее как Цинтию Гольдберг.

– А это Логан Маунстюарт, – сказал он. – Мы ожидаем от него великих свершений.

Она смерила меня пронизывающим взглядом и повернулась к Х-Д.

– Джеймс! – сказала она. – Ну можно ли возлагать на человека такое ужасное бремя? Я теперь до конца дней буду выискивать его имя в газетах.

– Маунтстюарт нуждается в бремени, – ответил Х-Д.

– Сказал он, когда у верблюда сломалась спина, – добавил я.

Они рассмеялись, и я на миг ощутил себя до нелепого довольным, утонченным, – сумевшим рассмешить этих взрослых людей, как будто я им ровня, – а следом меня пронизало теплое чувство к Х-Д, к ироничному, отстраненному интересу, который он ко мне проявляет. Возможно, он прав: только в таких отношениях и может состоять школьный учитель со своим подопечным – стимулирующих, провоцирующих, испытующих, но при всем том искренних.

И Боже, какое же сильное впечатление произвела на меня Цинтия Гольдберг! Х-Д ушел за хересом, и она предложила мне сигарету. Я почти решился принять ее, но все-таки отказался, сославшись на то, что это против школьных правил.

– Вы не разрешаете мальчикам курить? – спросила она, когда вернулся Х-Д. – Бедный Логан говорит, что это запрещено.

– Бедный Логан и так курит достаточно. Вот...

Он вручил мне стакан светлого хереса. Потом поднял в знак поздравления свой и объяснил насчет именной стипендии Джизуса. Мы чокнулись. Цинтия, насмешливо прищурясь, сказала:

– Так он еще и умный, к тому же.

Вечер получился волшебный. Х-Д курил трубку, Цинтия – свои сигареты, а я, пока мы болтали о том, о сем, выпил три стакана хереса. Позднее солнце подсвечивало с тылу свежую листву яблонь, обращая ее в сияющую, лимонно-зеленую; над нашими головами проносились, снижаясь и сворачивая, стрижи. Цинтия Гольдберг – концертирующая пианистка, «бедная и голодающая», сказала она. Я нахожу ее бесконечно, волнующе прекрасной – интеллигентной, светской, одаренной. О, что же это за мир, в котором живет Цинтия Гольдберг! Во мне разгорается ревность к Х-Д, – к тому, что он знаком с нею, что она составляет часть его жизни. (Они любовники? Может ли это быть?). И что запомнит она из нашей встречи? Скорее всего, ничего. Кто? Маунт-как? А, школьник. Школьник. Иисусе-Христе, поскорей бы уже началась моя настоящая жизнь, – пока я не умер от скуки и разочарования.

Пятница, 23 мая

Питер, который вот уже несколько недель не виделся с тоскующей Тесс, наконец ухитрился наладить с ней связь. Они оставляют друг дружке записки за расшатавшимся кирпичом старого воротного столба. Питер пытается договориться с ней о свидании где-нибудь подальше от Абби, чем дальше, тем лучше, и мы, посовещавшись все вместе, надумали, что самое лучшее – устроить его во время ночных учений, которые, согласно Тоузеру, состоятся в лесу под Рингфордом. Бен порасспросил школьного садовника, прежде жившего в Херингаме, и тот сказал, что в Рингфорде есть хороший паб под названием «Ягненок и Флаг». И Питер оставил в воротном столбе записку, в которой просил Тесс встретиться с ним в «Ягненке и Флаге» 4 июня в 9.30 вечера. Питер пригласил на встречу и нас, – по моему мнению, с его стороны это неуместная вежливость, но тут уж ничего не попишешь.

Забыл упомянуть, вчера состоялся школьный спектакль. «Вольпоне» – полный кошмар. Касселл сказал, что получил место в Крайст-Черч, – возможно, в Оксфорде все-таки будет не так уж и скучно.

Четверг, 29 мая

Сержант Тоузер, да благословят его небеса, отвел нам в ночных учениях роль упоительно праздную: шестерым из нас предстоит охранять сигнальную будку на ведущей в Рингфорд железнодорожной ветке – где-то на левом фланге линии обороны Абби. Нашим отделением командует малый по фамилии Кроухерст-Джойс (капрал), другие двое – пятиклассники из Суинтона, по мнению Бена, вполне сговорчивые, вот, правда, Кроухерст-Джойс меня несколько беспокоит, в нем слишком много воинственного пыла, не думаю, что его легко удастся подбить на служебное преступление. Возможно, улизнуть нам будет не так уж и просто.