Чтение онлайн

– Кто это был? – спросил я, немного вызывающим, готов признать, тоном. – Доктор?

– Нет. Да. В своем роде. Э-э, а-а, он врач. Да. Я просила у него совета. Он мне очень помог.

Лгала она так неумело, что мы с большим трудом удержались от смеха. Позже, сличив наши подозрения и догадки, мы с Люси пришли к выводу, что это был поклонник. Рад сообщить, что настроение Люси, после того, как мы поймали маму на вранье, улучшилось. Мы с ней сыграли в салоне партию домино, а перед сном она позволила поцеловать себя (но только в щеку).

Пятница, 25 апреля

Провел утро в надрывных усилиях – катал отца по Бад-Ригербаху в кресле на колесах. Управляться с таким креслом, толкая его только одной рукой, немыслимо трудно. Отец пытался сам крутить колеса, но я попросил его прекратить, – подобная трата сил обращает все катание в бессмыслицу. В итоге, мы остановились на маленькой площади, рядом с почтовой конторой, и я почитал ему статьи из «Таймс», номер за прошлую среду. Он был тепло укрыт да и день стоял не холодный, и все же каждый раз, как я опускал на него взгляд, мне начинало казаться, что он измучен, что ему неудобно.

Время от времени я спрашивал его, как он себя чувствует, и отец отвечал неизменными: «Просто отлично», «Я в полном порядке». А я впадал то в несказанную грусть, то в дикое раздражение. Грусть из-за того, что приходится возить отца в fauteuil roulant[15], раздражение, вызванное тем, что я трачу на это занятие бесценное время. И все-таки долго сердиться на него я не могу. Я прогневался на отца, когда он в день приезда поднес фрау Дилендорфер в подарок целый ящик, набитый продуктами от «Фоули» – мясными консервами, солониной, заливным мясом и прочим. Отец, сказал я, мы же не коммивояжеры, зачем нам развозить по Европе продукцию «Фоули»? Он только и ответил: Будь проще, Логан, – и меня охватил жуткий стыд. Я потом извинился перед ним – так подействовали на меня его слова.

Мама просила повозить отца «добрых три часа», однако, когда мы возвратились в пансион, ее там не было. «Она отсутствовала все утро, – сказала Люси, – ушла сразу после вас. Отец съел немного супа и пошел наверх, вздремнуть. В первый раз меня посетило жуткое предчувствие, что он, может быть, так до конца и не поправится, и я разозлился на себя за хроническую неспособность побольше думать о других, о том, какие чувства они могут испытывать.

Пишу это в гостиной пансиона под льющийся из граммофона первый фортепьянный концерт Брамса. Безмятежная красота его адажио приводит меня в удивительно спокойное, созерцательное расположение духа, и я вдруг ловлю себя на мыслях о том, почему Люси стала со мной не то чтобы совсем холодной, но какой-то еле теплой. Я попытался взять ее за руку, когда мы поездом возвращались из Инсбрука, однако Люси руку отдернула. А уже через пять минут она болтала со мной (о новом увлечении ее отца: о лепидоптерии), как будто мы с нею старинные, закадычные друзья. Но я не хочу быть ее другом, я хочу быть любовником.

Суббота, 26 апреля

Отец возвратился в санаторий, купаться в горячей грязи, в галлонах сернистой воды и Бог весть в чем еще. После завтрака Люси зашла в мою комнату и к удивлению моему сообщила, что разработала план, который мы вскоре и осуществили. Сказали маме, что собираемся отправиться поездом в Ланс, на тамошний праздник (чего именно праздник, мы уточнять не стали: хоть кожаных шортов, маме все едино), – она сочла нашу идею превосходной. В итоге, Франц, старший лакей и прислуга за все, отвез нас в запряженной пони двуколке на вокзал, а мы, едва он уехал, фуникулером вернулись в старый город.

Мы засели в сувенирной лавке, из которой виден пансион, и добрых полчаса притворялись, будто выбираем почтовые открытки – пока, наконец, не показалась мама в ее роскошной собольей шубке («Смотри!» – прошипела Люси) и в шляпке с вуалью. Она торопливо миновала санаторий и вошла в гостиницу «Золотой Олень». Дав ей пять минут, мы с Люси как бы без всякого умысла зашли в вестибюль. Маму мы обнаружили почти сразу – она сидела в дальнем конце вестибюля, в салоне для постояльцев, наполовину заслоненная растущей в горшке пальмой. Наклонившись в кресле, мама беседовала с высоким, худощавым мужчиной, которого мы уже видели у санатория.

Люси поманила гостиничного казачка и украдкой указала ему на мужчину. «Вы не могли бы передать мистеру Джонсону, что я пришла повидаться с ним», – попросила она. Казачок тут же поправил ее: это не мистер Джонсон, сказал он. Это мистер Прендергаст. Американец.

Должен сказать, поведение мамы оставляет меня странно равнодушным – куда большее впечатление произвело на меня коварство, с каким Люси выяснила имя Прендергаста. Однако факт остается фактом – и другие объяснения Люси принимать отказывается, – в самый разгар болезни отца его жена, похоже, обзавелась поклонником.

Вторник, 29 апреля

Смотрел сегодня за завтраком, как отец медленно пережевывает кусок поджаренной фрау Дилендорфер телятины. Он перехватил мой взгляд и машинально улыбнулся чуть приметной, извиняющейся улыбкой, как будто был в чем-то не прав. Я почувствовал такую судорожную обиду за него, что на глаза мои навернулись горячие слезы. Мама препиралась с Люси – яро, безудержно, громогласно. Они невесть почему заспорили о тканях в горошек, и мама заявила, что человеку старше десяти лет, носить одежду из них непозволительно. «Не считая прислуги и танцовщиц», – оговорилась она. Это тем более грубо, что на Люси была желтая блузка в горошек (в которой она, на мой взгляд, выглядит весьма соблазнительно). Мама продолжала ораторствовать, и договорилась, наконец, до того, что ткань в горошек годится только для цирковых клоунов. Отец снова взглянул на меня и подмигнул. И я вдруг понял, что он скоро умрет.

Пятница, 16 мая Абби

Х-Д, поздравивший меня сегодня с именной стипендией Джизус-Колледжа, которая позволит мне изучать там историю, показался мне покровительственным более обычного. Глядя на его самодовольную физиономию, можно было подумать, что это он купил мне место в колледже, как когда-то люди покупали офицерский патент. Я же говорил, что Джизус самое подходящее для вас место, не правда ли? Ну и так далее, и все это с видом вельможи, оказавшего мне Бог весть какую услугу. Я без малейшей тени улыбки ответил: «Без вас, сэр, я никогда бы этого не достиг. Благодарю вас, сэр». Думаю, до него дошло. В виде извинения, он пригласил меня на воскресенье к себе, пить чай, пообещав побольше рассказать о Ле-Мейне.

Питер тоже получил подтверждение того, что его ожидает место в Бейллиоле, так что, по крайней мере, у меня будет в Оксфорде хоть одна родная душа. После спортивных занятий мы с ним отправились в рощу – выкурить по успокоительной сигаретке. Нам обоим кажется странным и, по какой-то причине, стыдным, что Бен так настроен против универа. Хотя знаешь, сказал я, будь у меня выбор между Парижем и Оксфордом, я вряд ли бы долго колебался. Мы решили, что у Бена, скорее всего, есть какие-то собственные средства, хотя большие или малые, мы даже прикинуть не можем. Не состояние, понятное дело, иначе бы он не нуждался в работе. «Просто достаточные, чтобы не тревожиться о будущем», – уныло сказал Питер. Мысль о том, что когда-то придется зарабатывать себе на хлеб, кажется нам обоим непривычной и чуждой, однако оба мы согласились в том, что ждем не дождемся прощания с Абби. Я сказал, что, скорее всего, закончу жизнь школьным учителем, и спросил у Питера, кем мечтает стать он. «Знаменитым романистом, – ответил Питер. – Вроде Майкла Арлена или Арнольда Беннета с его яхтой». Меня это несколько ошарашило. Питер – писатель? Просто не укладывается в голове.

Летний триместр тянется и тянется и кажется, что конца ему не будет. Теперь, задним числом, я понимаю, насколько живительными были наши «испытания», как сильно изменили они нашу школьную жизнь с ее банальностью и скукой. Х-Д ссудил мне поэму Элиота «Бесплодная земля», порекомендовав прочесть ее. В поэме попадаются прекрасные строки, однако в целом она попросту невразумительна. Если мне потребуются стихи, исполненные музыки, я лучше обращусь к Верлену, большое спасибо.

Суббота, 17 мая