Чтение онлайн

— Завтра. Приведёшь. Сюда, — пробурчало чудище и захлопнуло глаза.

Устало выдохнуло. Почесало пузо лапищей. Огромный чиряк, находящийся как раз между глаз, вдруг с шумом лопнул, брызнув гноем. Старуха тут же подползла и с наслаждением слизнула противную жидкость с грязного пола… Фу… Меня чуть не стошнило от этой картины.

Допятившись на коленках до двери, усатая бабка позволила себе принять вертикальное положение. В тот момент, когда она открывала дверь, мне снова удалось проскочить у неё между ног, слегка задев её бочиной. Неуклюжая старуха попыталась лягнуть меня ногой, но оступилась и грузно шлёпнулась в проёме. А я уже нёсся со всех лап по коридору! Когда до меня донёсся грозный рык монстра, разгневанного бабкиным падением, я уже был наверху.

До избы Ялки я так и бежал, не переводя дух. Настя уже помылась в бане, сидела на лавке около стола и расчёсывала волосы костяным гребешком. Хозяйка, наверное, выдала. С каждым разом после того, как гребень совершал путь от головы до кончика пряди, глаза девушки мутнели, в них появлялось безразличие и отрешённость.

Боже мой, да он же заговорённый, этот гребешок! Нельзя позволять Насте расчёсывать им волосы! Я запрыгнул девушке на колени и больно укусил её за руку, которой она держала расчёску. Настя взвизгнула и выронила артефакт на пол. Он тут же превратился в змею, зашипел, извиваясь и уполз под лавку. Настя смотрела на всё это широко раскрытыми глазами, в которых плескался страх.

— Надо бежать? — прошептала она мне одними губами.

Я кивнул. Девушка вскочила со скамьи и бросилась на выход. Ялка была уверена, что девушка уже уснула, отравленная ядовитой змеёй-гребнем, поэтому, вероятно, ушла к старухе — получить дальнейшие инструкции. Только мы с Настей не стали дожидаться её возвращения и пустились в бега.

И нам бы удалось удрать, если бы не всё та же трясогузка. Она снова появилась неведомо откуда. Но теперь она садилась на плечи Насте, клевала её в голову, дергала за волосы и даже за уши. Приходилось отбиваться от птицы, а на это уходили силы и время. Наконец, мы решили остановиться.

— Что тебе нужно, птаха? — спросила Настя у пичуги.

Трясогузка, сев на землю чуть поодаль ног девушки, склонила головку в сторону и уставилась круглым глазом прямо на меня. В этот миг в моём мозгу прозвучал Оксанин голос: «Не убегайте… Вы должны нам помочь…» И трясогузка положила перед Настей ягодку рябины. Настя подняла её, посмотрела на птичку и поднесла ко рту. Пичуга радостно закивала, перелетала через голову девушки за её спину и стала манить нас назад, в избу Ялки.

Я не знаю наверняка, но подозреваю, что и Настя услышала в своём мозгу слова Оксанки. Потому что девушка развернулась и пошла назад к дому, зашла в избу, улеглась на лавку и притворилась спящей.

Две лужи в зале Владыки: Усачихина и моя

Вернулись мы вовремя. Буквально через минуту в избу на цыпочках вошла Ялка, подошла к Насте, прислушалась к её дыханию. Убедившись в том, что девушка спит, она вздохнула, прошептав: «Бедная девочка…» Покачала грустно головой и отошла.

Значит, Ялка всё знает… И она не на стороне нежити и Болотника! Это хорошо. Теперь нужно только придумать способ, как избежать завтрашних смотрин. Думай, Пушок, голова тебе дана не только для того, чтобы вылизывать известные места и ушами шевелить…

Тут из-за печки раздался какой-то странный звук. Нет, я, конечно, не совсем обычный кот, только инстинкты есть инстинкты. Бороться с ними я пока ещё не очень наловчился. Поэтому ломанулся тут же в сторону шороха, опрокинул одним движением лапы корзину, стоящую кверху дном и… уставился на маленькую старушонку, размером с меня.

Аккуратненькая бабушенция в очёчках, платочке, вязаной кофте и шерстяной юбке, точь-в-точь как с фотографии куклы ручной работы из серии «сшейте сами из старых колготок», только живая. Бабулька вязала что-то на спицах, но нитка болталась в воздухе! Клубка, от которого она должна была бы тянуться, не было. Тем не менее вязание у неё в руках увеличивалось в размере с каждым рядом.

Пока я сидел и глупо пялился на старушку, та, спокойно улыбнувшись мне, прошамкала:

— Наконец-то и у меня таперь появится собеседник. А то сижу тут целымя днями и ночамя одна-одинёшенька, как мареха* кака-то.

Наконец я собрался с мыслями и мяукнул:

— А ты кто?

— Я-та? Да домовиха я тутошна. Тока не нать орать так. Я ж могу и без твово ора мысли твои слухать. Хозяйка-тоть мине так и так не увидит, обычна она, не нашего поля ягода. А ты, мало того, шо кот, так ышшо и… ну, об ентом пока рано трепать языком. Остановимся на том, что коты могуть домовых видеть. И обчаться с имя могуть. Понял ай нет?

— Понял, — подумал я изо всех сил.

Бабулька засмеялась:

— Да не тужься так, родимый. Пукнешь а то… ха-ха-ха! Думай просто, спокойно. Я не глуха пока што. Мине всего-то трёхсотый годок пошёл. Но повидала я уже немало, нда. И кой-чаму научимшись за свою жизню. Ты вот давай, выкладай, чаво тебя беспокоит. Вместях и покумекам, как и чаво сделать нам для пользы дела.

— Настю завтра собираются Болотнику отдать, в жёны к его сыну. Практически на верную погибель отправляют… Надо помешать этому! — я уже не орал дуром, а молча телепатировал ей свои мысли.

— Переживашь за хозяйку свою… Зазорливый** ты — это похвально. И я переживаю. Хорошая она деушка, добра. Да злыдни енти её сгубить порешили. Взамуж за младшова сына Болотникова отдать! А у ей ужо ить е… Тьфу ты, болтуха, чаво треплю — сама не знамши… — домовиха смутилась.

Она замолчала на минуту, бросив цепкий взгляд на меня, чтобы убедиться, что я ничего не заметил. Я сделал вид, что, и правда, не заметил. Но в голове закрутились мысли: «Раз есть младший сын, значит, где-то есть старший… Интересно, где он, кто он и чем дышит. Это раз. А этот намёк на то, что у Настюхи кто-то есть — это к чему? Она всё это время у меня перед глазами! Если бы что — я бы заметил… Ну и да, чего уж там: я, конечно, не Ален Делон, но мне, если честно, обидно… Если я кот, то уж и влюбиться прав не имею, что ли?»

Пока я думал эти свои мысли, чтобы домовиха их не услыхала, старательно вылизывал то, что вылизывают все коты, когда не знают, чем себя занять. Видимо, зря я старался скрыть рассуждения, потому что старушка, сверкнув на меня своими чёрненькими глазёнками, усмехнулась и, зачастив спицами в более ускоренном темпе, продолжила:

— Ай-яй-яй… Он жа кажный год женицо да женицо, как сумашедший. Усё наследников жалат заделать, кхе-кхе. Дать никак не получатся у няго — не способен, слаб по мужеской части. Но надёжу не тярят, девок портит, а потом со зла из навями делат. Поганец такой… А таперя вон чаво удумал! Настеньку в жёны взять! Вототя как. А мы им — фигулю на рогулю! Обломятся, сквернавцы етаки! Чичас вот тока довяжу рукавичку для Настеньки-красы, и сам увишь, чаво я прыдумала-тоть, — домовиха бормотала так, ловко шевеля спицами, а вязание у неё в руках принимало уже вполне понятную форму.

Интересно, а как её зовут, эту старушку-домовушку?

— Хмм, как зовуть… Чичас уж нихто и зовёт, а раньше мине маманя звала, нда… И Шишок, бывалоча, зазывал, хи-хи, охальник ышшо тот! Малушей оне мине звали. Росточек-то у мине — сам вишь, не богатырскый. Ну, ты таперь могёшь к мине обрашаться «баба Малуша». И не токмо в дому, а и хде в других местях, глянь, подмогну. Кликнешь — я и явлюся, тут как туточка, — бабушка снова улыбнулась по-доброму. Морщинки около её глаз мило сморщили личико. — Мы жа, домовые-тоть, хозяйскому зову оченно ответные. А ты таперича тож как бы мине хозяин. Понял ай нет?