Чтение онлайн

Через час я сидела на столе рядом с Гришаней и, кутаясь в щедро одолженную куртку, все равно дрожала от холода и ждала непонятно чего. Мозг — в перчатках — я уже отнесла в препаратную, пополнила, так сказать, коллекцию влажных препаратов, формалин под чутким руководством затерла и тряпки с осколками убрала в пакет. И… что дальше я не знала.

И спрашивать не рисковала, лишь изредка поглядывая на Кирилла Александровича, что устроился на подоконнике и курил.

— Что, Штерн?

На меня покосились со страдальческим видом.

— Меня отчислят, да?

Да, и так понятно, но не хочу.

Конечно, я сама виновата, за собственные глупости надо платить и головой надо было раньше думать. Да, да, да… но все равно… не хочу!

В носу засвербело само, и я невольно им шмыгнула, а Кирилл Александрович обернулся и криво усмехнулся.

— Не реви, никто тебя не отчислит, — он устало вздохнул.

Ага, как же.

Я сползла со стола и, придерживая слишком громоздкую и большую куртку, подошла к нему.

— Вот только врать мне не надо, ладно? И жалеть тоже! И… отчисляйте, пожалуйста! Не больно-то и хотелось. Прекрасно проживу и без вашего меда. Да я сама завтра в деканат пойду!

— Завтра суббота, Штерн, — лениво известил Кирилл Александрович. — Они не работают.

— Значит, в понедельник, — я упрямо поджала губы и гордо задрала голову. — Или вы сами хотите настучать на меня? Желаете рассказать первым?

— Штерн, ты помнишь, что я тебе на первой паре сказал? — на меня посмотрели с интересом и насмешливой ухмылкой.

И обидеться захотелось еще больше, ибо… помню.

— Что я детский сад ходячий, — пробурчала куда тише и взгляд отвела.

— Ну во-о-от, — довольно и все также насмешливо протянул Кирилл Александрович, — полгода прошло, а ничего не изменилось, Дарья Владимировна. Все тот же детский сад…

Я фыркнула и, сложив руки на груди, демонстративно отвернулась к окну. Зимняя ночь — это всегда сказка, а начавшийся снегопад под светом единственного на всю округу фонаря — это волшебная сказка. Вот и буду разглядывать… сказку.

А Кирилл Александрович рассмеялся.

И окно закрыл — запах почти выветрился.

— Все, Штерн, пошли.

Пошли, а точнее поехали, ибо после ласкового: «Куда?!» я резко поменяла траекторию движения и в распахнутую передо мной машину послушно села.

— Consuetudo est altera natura[3], - важно изрекла на ироничный взгляд, поскольку путь к остановке уже даже не привычка, а инстинкт.

С закрытыми глазами дойду спокойно.

— Даша, — меня довезли до озвученного адреса и негромко окликнули, когда я уже выбралась из машины и невнятно пробормотала прощание, — я… не стану никому ничего рассказывать.

— Почему? — я застыла, а потом развернулась и недоверчиво посмотрела на Кирилла Александровича.

— Потому, — он усмехнулся и, наклонившись, потянул открытую дверь на себя, — будем считать, что за тобой должок.

Насмешливый голос раздался около самого лица, а потом хлопнула дверь и черный внедорожник, хищно сверкая алыми огнями, бесшумно укатил в ночь.

[1] Сагиттальный (анат.) — делящий продольно на правую и левую половину.

[2] Gyrus angularis (от. лат) — угловая извилина

[3] Consuetudo est altera natura (от лат.) — привычка — вторая натура.

Июнь, 30

— Кто знаток физы?! Я — знаток физы!!!

— Даха, у тебя трояк, — меланхолично сообщает Лина.

— Кто закрыл сессию? Я закрыла сессию!

— Так-то еще практика, — скептически хмыкает Рома.

— Кто молодец? Я — молодец! Кто молодец? Я — молодец!

— Ну все, кукуха на радостях уехала окончательно, — задумчиво следя за мной, заключает Вано.

И приходится остановиться и свысока, пользуясь случаем, на него посмотреть.

— Моя кукуха, Иван Максимович, уехала еще на анате, — снисходительно просвещаю его и неторопливо спускаюсь с верхних ступеней пролета между вторым и третьим этажом, на которых гордо отплясывала, — и возвращаться не собирается. Смирись.

— Обязательно и рубашку принесу, смирительную, — Вано ухмыляется, — и, кстати, о птичках. Сейчас видел нашего Красавчика, злющий как черт.

— А он бывает другим? — Лина фыркает. — Он либо орет, либо издевается. Хорошее настроение у Кирилла Александровича не бывает, да, Даха?

Я невольно запинаюсь и, отвечая невнятным мычанием, кошусь на Рому.

В ту декабрьскую ночь я назвала адрес Ромыча, ибо для домашних я ночевала у подруги и явиться посреди ночи не могла. Открыла мне Мила, новоиспеченная жена Ромочки и кость в горле половины нашего потока, ибо известие о женитьбе Романа Кирилловича огорчило и привело в уныние многих.

– Привет, — сказала она, пропустила без всякого удивления и вопросов, словно гости в два часа ночи для них обычное явление.

Заварила чай по каким-то особым бабушкиным рецептам, а я, устроившись за барной стойкой, рассказала в красках о случившемся.

— Дела-а-а, — хмуро протянул Ромыч и с женой переглянулся.

— Может, правда, никому ничего не расскажет? — ставя передо мной чашку с блюдцем, с надеждой спросила Мила и отвесила по пути затрещину Роману Кирилловичу. — Ромка, ты балда.

Я же, глядя на потирающего затылок Рому, втянула голову в плечи, ибо тоже балда.

— Черт его знает, — Ромыч насупился, — он у нас принципиальный. Кра-са-а-а-авчиик.

Последнее было сказано со злостью, и я согласно вздохнула.

Кирилл Александрович Лавров действительно был красавчиком. Молодым — как донесла разведка, тридцать два года — красавчиком. На кафедре он был первый год и преподавать, как шептались, согласился только по большой милости, любви к родному институту и уговорам завкафедры, ибо набор в этому году увеличился и преподов катастрофически не хватало.

Его первое занятие мы ждали с нетерпением, наслушавшись и о его неземной красоте, и о требовательности, и о резкости и откровенных издевательствах, и о… многом. О Кирилле Александровиче вообще слухов ходило слишком много.

И он, правда, оказался красивым, а я почувствовала себя предательницей, поскольку в груди екнуло, когда он зашел, и я невольно сравнила его с Лёней. Сравнение вышло не в пользу Лёньки и, пока Кирилл Александрович представлялся, я думала, что канадка ему идет куда больше, чем моему парню…