Чтение онлайн

Дилетант.

И паршивец, малолетний.

— Изви-и-и-ните, — водяной пистолет скромно задвигается за спину.

— Девушка, простите! — запыхавшаяся пожилая женщина, поправляя поехавший вбок пестрый тюрбан, подбегает быстрее, чем я успеваю ответить, и ребенка к себе разворачивает. — Я сколько раз тебе говорила не уходить с площадки, Ян?! Посмотри, что ты сделал!

— Я не специально! — детская рожица становится глубоко несчастной.

И я бы даже поверила, не делай такие же по десять раз на дню в его возрасте. Ладно, не только в его, сейчас тоже иногда прокатывает, когда рассказываешь о перепутанной тетраде, сломанном лифте или застрявшем в двери ключе, из-за которого я не пришла, опоздала, не принесла, не сделала.

Нужное подчеркнуть.

— Ничего страшного, — я кривлюсь в усмешке, — ледяной душ полезен для здоровья.

И совести Кирилла Александровича, к которой, кажется, я буду взывать одним своим видом. Может он поверит, что я так сильно рыдала от «в такую рань в такую даль», и забудет даже про долг, а?

Не слушая извинений и предложений помочь, я скрываюсь в подъезде. Время тикает, а пунктуальность — наше все, особенно после лекций по гистологии, на которые за минутное опоздание натурально не пускали и приходилось отрабатывать. В общем, приходить не то, что вовремя, а пораньше я научилась быстро.

И мне нужен последний этаж.

Нажав кнопку одиннадцатого, решаюсь повернуться к зеркалу, что незамедлительно и подло демонстрирует промокшую футболку, темные пятна на светлых джинсах и потекшую тушь.

Здравствуй, панда.

Не-е-ет, от моего вида Красавчик точно должен усовеститься.

Конечно.

Усовестился и засветился, стоя на пороге квартиры и оглядывая с головы до ног.

— Штерн, у тебя что, персональная туча над головой появилась? — вот тут надо мной смеются откровенно.

Как всегда и как над всеми.

— Нет, просто у вас дети прекрасные, — обхватив себя руками и дрожа, ибо в подъезде после улицы дубак, я цежу сквозь зубы и из лифта выхожу.

— У меня? — пропуская и закрывая дверь, Лавров переспрашивает озадаченно.

— У вас во дворе, — я поясняю и, прыгая на одной ноге, стягиваю кед.

А потом второй, и к Кириллу Александровичу разворачиваюсь.

— Вы меня зачем звали?

Остатки такта и вежливости с меня смыли пару минут назад, поэтому ближе к делу, Кирилл Александрович.

Чего надо?!

Потому что, подумав, я поняла, что вчера погорячилась.

Очень сильно погорячилась и ошиблась.

— Пошли на кухню, Дарья Владимировна, — он тяжело вздыхает, — чаем тебя поить буду. Горячим, пока сопли на кулак не начала мотать.

Спасибо.

И за принесенное полотенце тоже.

— Пардон, но фена нет. Садись, — Кирилл Александрович командует, спрашивает через плечо. — Ты чай или кофе, Дарья Владимировна?

— Кофе, — я оглядываюсь куда приземлиться.

Оцениваю.

Просторная кухня мне нравится.

Светло, бежево-коричнево, уютно, не смотря на спартанскую обстановку и неуловимое сходство с обставленной дизайнерами квартирой Леньки. И диван смотрится гармонично, манит желанием натащить подушки, как дома, и забраться с ногами, устроиться удобно… и я, прогоняя безумное наваждение, выбираю стул.

— Так что с долгом, Кирилл Александрович? — спрашиваю снова, когда передо мной ставят огромную кружку и отходят к окну.

Кофе вкусный, и, согревшись, я наконец поднимаю взор на Красавчика.

Теряюсь на миг, поскольку в привычную картину мира он сегодня совсем не вписывается. Не видела я его без белоснежного халата. Еще и в спортивных брюках и футболке, что слишком отчетливо вырисовывает мышцы.

Все же, пожалуй, можно понять, чего некоторые спорили и пытались пригласить его на свидание, не смотря на все издевки и пересдачи со стороны драгоценного преподавателя. И вздыхать продолжали томно.

— С долгом, Штерн, — он повторяет как-то задумчиво, тоскливо, — с долгом все просто. Мне нужна няня на месяц. Для племянников. Сестра с мужем срочно… уехали и оставили мне их, а я, как понимаешь, сидеть с ними целыми днями не могу.

Не может.

На кафедре он так, подрабатывает, поэтому и групп взял только три, по субботам, а в основное время наш Кирилл Александрович трудится реаниматологом-анестезиологом в двадцать третьей, поэтому да, с детьми ему сидеть некогда.

Но… я — няней?!

— Кирилл Александрович, вы издеваетесь?! — я вскакиваю и полупустую кружку на стеклянную столешницу звучно грохаю. — Какая из меня няня?! Я не умею с детьми вводиться!

Я их боюсь и слегка, так скажем, недолюбливаю. Они меня тоже, ибо самые мелкие на моих руках начинают истошно орать и вырываться, а постарше ревут и жалуются родителям.

— Да я чуть с медом не пролетела, потому что на педиатрию документы не стала подавать. Я не могу с детьми. Найдите няню, Кирилл Александрович!

— Их няня сломала ногу, — Кирилл Александрович недовольно морщится, поясняет терпеливо-снисходительно, — и у меня нет времени искать ей больше замену. И одних я оставить их тоже не могу. Нанимать же не пойми кого я не хочу. Не доверяю, знаешь ли, чужим людям.

— А мне, мне вы доверяете?! — у меня вырывается почти истерично.

И со смехом, потому что… полгода меня в принципе к людям подпускать было нельзя, а тут детей, значит, можно доверить.

Родных.

Он их что, совсем не любит?!

— Тебя, Штерн, я из-под земли достану в случае чего, — мне ласково скалятся, — и я тебя знаю. Накормить, прогулять и проследить, чтобы они не сожгли дом ты в состоянии.

— Нет, я не могу, Кирилл Александрович, извините, — я решительно качаю головой, иду к выходу.

И замираю на пороге кухни, когда в спину с ленцой и насмешкой летят слова:

— Всего на месяц, Штерн. Соглашайся или я расскажу завкафедрой, где его мозг.

Оборачиваюсь.

Медленно, и на поистине иезуитскую улыбку смотрю с ненавистью.

Гад.

— Это шантаж, — констатирую мрачно и руки на груди скрещиваю.

— Знаю, — он нагло лыбится.

И улыбочку с его лица стереть хочется, но я лишь выдыхаю сквозь зубы и цежу:

— Идите к Лопуху и рассказывайте. Переживу.

— Уверена? — левая бровь удивленно-издевательски приподнимается.

Нет.

Отчисления я не переживу, а меня отчислят, потому что по отдельности мои косяки еще тянут на официальный выговор и дисциплинарное взыскание, но вместе — это уже отчисление.