Чтение онлайн

Мою правду.

— Я презираю тебя, — хриплю я. — Я буду ненавидеть тебя вечно за то, что ты лишил меня выбора.

Он не останавливается, просто направляется к двери, не взглянув на меня больше.

Сила нарастает во мне, каждый дюйм моего тела поет от нее.

— Ты трус, Хракан. Мне плевать, если ты бог смерти. Мне было бы плевать, если бы ты был богом всего. У тебя не хватило смелости сказать мне, что нужно было сделать, а теперь, когда ты это сделал, ты просто уходишь от последствий.

Слова вырываются из моего рта, из моего Серебряного Языка, их вкус полон силы — но другой, изменившейся.

Он медленно поворачивается, и я становлюсь свидетелем того самого момента, когда слова достигают его. Хракан вздрагивает, боль проходит сквозь его штормовой взгляд.

— Я принес последствия домой вместе с собой, — рычит он, сжимая кулаки по бокам. — Ты здесь, в моих землях, и ты лучше, чем была раньше. Улучшена. Ты создана заново, смертью, и все равно говоришь, что презираешь меня. Ты — все, чего я никогда не хотел, все, что я презираю, по-детски эгоистична, полна обмана и ненависти. Но ты моя, Кири, и я твой.

Мой рот открывается, мое сердце колотится о грудь, мои руки трясутся от гнева.

Я в ярости — и хуже всего то, что мне, блядь, хочется плакать.

Я не плачу. Я держу подбородок высоко.

Было бы слишком легко копнуть его собственный абсолютно древний возраст, но это только доказало бы его правоту.

Как же это невыносимо.

— Я не удостою это ответом, Хракан. — Я выплевываю его настоящее имя, и он хмурится на меня. Это такое знакомое выражение, что мое колотящееся сердце спотыкается от боли.

Я хочу закрыть глаза, вычеркнуть его из поля зрения. Я не эгоистичный ребенок.

Я даже не человек, больше нет.

Его слова не должны ранить. Я должна быть выше боли.

Боль и гнев — единственное, что я чувствую.

Угрожающий рык эхом разносится, и мой взгляд переключается с безжалостного лика Смерти на знакомого пушистого зверя, который отталкивает его в сторону.

— Филарион, — бормочу я, и теперь слезы действительно угрожают пролиться. — Фил, о Фил, — говорю я, когда он запрыгивает на кровать, которая скрипит в знак протеста под его весом.

Пока я глажу его мягкую шерсть, отчаянно пытаясь не плакать, я замечаю свою одежду.

Окровавленная блуза исчезла, и я должна была понять это раньше, когда проверяла поблекший серебряный шрам.

— Ты одел меня? — выдавливаю я, свежая ярость и негодование вытесняют любое остаточное облегчение от присутствия Фила.

Огромный кот снова тыкается головой в мою руку, и я по привычке чешу его за бархатистыми ушами с кисточками, но мое внимание сосредоточено исключительно на мудаке передо мной.

— Ты — моя пара, — цедит он. — Мы предназначены, женаты, наши души соединены всеми возможными способами. Те же самые души, которые искали друг друга с того момента, как ты выпила из проклятой Чаши.

— Это могло бы быть романтично, — тяну я, — если бы ты не пронзил меня прямо в сердце. О, и если бы ты спросил, или подарил кольцо, или…

— Тебе просто нужно оставить за собой последнее слово, не так ли? — насмехается он, и я заставляю себя улыбнуться ему.

— Если ты хочешь, чтобы я была твоей женой, Меч…

— Это не мое имя. — Слова вырываются из него, гнев заостряет каждый слог.

Я снимаю пушинку с директ, который усердно мнет кровать своими лапами размером с тарелку.

— Тооочно. Так извините, — говорю я саркастически. — Должно быть, забыла, раз ты лгал мне обо всем с того самого момента, как я впервые увидела тебя. И ты лгал себе, полагаю, о том, как сильно ты меня хотел, раз нашел время раздеть меня…

— Я бог, — гремит он, тьма клубится вокруг его мускулистых икр.

— Нуууу, — многозначительно тяну я слово. — Ты определенно ведешь себя очень по-божески в данный момент. Стоический, древний, всеведущий и все такое. — Я машу на него рукой, хлопая ресницами, часть моей ярости утихает от знакомого укола. — И для того, кто говорит, что я полна обмана, ты действительно поднял это на новый уровень. Может, я все-таки смогу у тебя поучиться, старик, — мурлычу я, цепляясь за оскорбления и сарказм, как за спасательный круг.

Он смотрит на меня, лоб нахмурен от явного раздражения.

— Это, должно быть, настоящее испытание для тебя, — продолжаю я плавно, отодвигая Филариона в сторону. Требуется несколько толчков, чтобы согнать огромного кота с себя, но я притворяюсь, что это нормально.

— Что? — Он выглядит на грани насилия. Отлично. Там, где я хочу его видеть.

Я медленно встаю, прозрачная сорочка, в которую он меня нарядил, падает до лодыжек, пышные рукава соскальзывают с плеч. Нелепо.

Его челюсть сжимается, но его глаза — его глаза следят за изгибами моего тела, и жар пронзает меня при воспоминании о его руках на моей коже, его губах на моей плоти.

— Взять такую ужасную, как я, в жены. Человека. Присягнувшую Соле. — Я приближаюсь, роскошная материя шелестит вокруг моих бедер.

Белые зубы сверкают, когда он кусает губу, мышца на виске подергивается.

Я останавливаюсь в волоске от него. Мое сердце колотится о грудь, и как бы я ни была зла, как бы ни была в ярости — его близость все еще влияет на меня. Все еще заставляет хотеть его… вопреки всему.

Неуверенность пронзает меня, и вся та хрень, которую я собиралась изрыгнуть, рассыпается.

Он сказал, что наши души искали друг друга.

Что, если он… прав?

— Ты больше не присягнувшая Соле, — легко говорит он, приподнимая бровь в вызове.

Это заявление — уверенность, с которой он его произносит — разрушает весь мой ход мыслей.

— Ты выглядишь удивленной.

Я хмурюсь от его тона.

— Не покровительствуй мне…

— Ты можешь вести себя как ребенок, но ты больше не человек, больше не присягнувшая Соле. Более того, ты моя ровня в большей степени, чем когда-либо могла бы быть раньше. Истинные суженые судьбой.

Я сглатываю от этого, ужас свинцовым грузом в желудке.

— Более того, вместо того чтобы порицать меня, ты должна меня благодарить, — заканчивает он с видом превосходства.

О, нахуй его. Я должна порицать и кастрировать его, мудака.

Я приближаюсь, пока моя грудь не касается его, позволяя тонкой улыбке расцвести на моем лице.

Подняв руку, я кладу ладонь на его грудь, проводя большим пальцем туда-сюда по его глупому бьющемуся сердцу, что злит меня еще больше.