Чтение онлайн

Годы летели, как птичьи стаи. В горах время не ощущается. Жили эти две такие не похожие друг на друга семьи поблизости, как золото вешали - мирно да гладко. Лесник с Феодосием собирали грибы да ягоды. Ради ребёнка пришлось леснику разработать свой огород и, кроме козы, обзавестись ещё и курями. Научил лесник маленького своего сынишку охотиться на дичь сызмальства. Маленький Феодосий уже в пятилетнем возрасте мог принести с охоты жирного тетерева, крохотных вальдшнепов, а то и огромного самого красавца-глухаря. Феодосий с удовольствием угощал копчёной птицей маленькую Изольду, показывал ей всевозможные ухищрения в вымачивании и приготовлении дичи. Им было интересно вдвоём, и не нужно было шумной детской толпы - эти двое рука об руку открывали свой мир Карпат с их медовыми водопадами, шквалистым ветром, холодными проливными дождями и камнепадами, пахучей лавандой, растущей на склонах гор, и дикими колокольчиками, крокусами и мышиным горошком. Зная каждое дерево в округе, каждый куст и все до одной лесные и горные тропки, они пропадали целыми днями напролёт в своём собственном королевстве без короля и королевы, имя которому было Карпаты.

Семнадцать лет минули так же быстро и незаметно, как появляются первые морщины у красавицы. Феодосий так же охотился, помогал во всём старому, одряхлевшему совсем к тому времени леснику, был его опорой и надёжей, его любимым уже взрослым сыном, его душой, его надеждой, его будущим. Старик души не чаял в мальчике, поражаясь, каким статным красавцем вырос его возмужавший сын. Природа, отняв у ребёнка настоящих родителей, щедро одарила его внешними данными и богатством внутреннего мира. Очень рослый, по росту значительно обогнавший самого колдуна, широкоплечий, мужественный, крепкий и крайне сильный и выносливый, Феодосий сочетал в себе редкую мужскую суровую красоту и острый восприимчивый ум. Правильные черты лица, словно слепок с античной статуи, поражали благородством и изысканностью. Тонкий прямой чётко очерченный нос, изогнутые дугой чёрные густые брови, глаза цвета голубых ирисов, яркие, с открытым честным немигающим и добрым взглядом, и такие же яркие губы. Спрятанный в лесной глуши Феодосий мог без труда стать любимцем при любом знатном дворе даже только благодаря редчайшей внешности, которую по жребию раздал Создатель. Вряд ли сам Феодосий осознавал всю степень своей привлекательности. Нет, он рос среди скал и покрытых лесами гор, лазал по деревьям и выслеживал дичь, помогал отцу и был хорошим другом для Изольды и ... всё. Изольда видела в нём другое. И с каждым днём притяжение росло, оформляясь в смутное предчувствие совсем не детской привязанности со стороны юной девушки. Колдун внимательно наблюдал за изменениями в поведении и характере дочери и был бессилен что-либо предпринять в этом случае. Он панически боялся, что красавец Феодосий отберёт у него его маленькую Изольду, уведёт её к себе в жалкую ветхую избушку, по сути, лачугу, среди гор, а колдуну останутся разве что её детские платьишки, куклы, да потрескавшиеся от времени стёртые воспоминания.

Так думал колдун, так мечтала сама Изольда. Но ни тот, ни другой не оказались правы в своих опасениях и желаниях. Скрипучая кибитка труппы бродячих актёров перевернула всю жизнь и Феодосия, и Изольды, а с ними лесника и колдуна. Ветхая выцветшая материя неплотно прилегала к хлипкому каркасу старой разбитой телеги, которую едва-едва волочила за собой гнедая тощая лошадёнка. Ветер срывал материю с кибитки, обнажая скудное имущество небольшой группы ездоков. Труппу бродячих актёров сопровождал верный пёс, бежавший рядом с гнедой кобылой и готовый облаять кого угодно, лишь бы развлечь печальных обитателей дорожной кибитки. Их было четверо: мужчина в возрасте, парнишка лет двенадцати, женщина, чья молодость осталась в прошлом столетии, и девчушка пятнадцати лет. Гремучая смесь национальностей - откуда они были родом, сказать было сложно. Язык, на котором общались эти такие разные внешне люди, поражал музыкальностью и красотой звучания. Скорей всего, бродячие комедианты были румынами. Смуглолицые, черноглазые, чернобровые и подвижные, со слегка вытянутым овалом лица они чем-то напоминали цыган и в облике, и в манере поведения. Все четверо были очень сухощавы, можно сказать худы, и бедно одеты. Сказать, что на них были лохмотья - это не сказать ничего. Убогого вида кляча мало чем отличалась от своих хозяев. Поражало в этом шествии нищеты только одно - взгляд этих людей. Ни крыши, ни одежды, скорей всего случайный кусок хлеба, разовые скудные заработки, ни будущего - запинающаяся кляча, отвозившая эту четвёрку в сторону Трансильвании - вот и всё их имущество, а во взгляде была поражающая лёгкость и свобода. Они не имели ничего, даже достаточно тёплой одежды и сносной добротной обуви, но они не роптали. Глаза горели, по худым впалым щекам скользила улыбка, они переговаривались о чём-то и даже смеялись, что было даже несколько странно при их образе существования. "Как птицы живут и счастливы", - подумал Феодосий, скользя взглядом по раскачивающейся в такт поступи лошади кибитке. Феодосий притянул к себе Изольду, тихонько шепнув на ухо: "Смотри, Изольда! Это бродячие музыканты! Видишь кибитку?" - Феодосий внимательно всматривался в дорожную колею, эти четверо с тощей клячей во главе поглощали всё его внимание. Тут ось у колеса кибитки надрывно взвизгнула и надломилась. Колесо слетело и покатилось за колею дороги, к скальному выступу, за которым прятались Феодосий и Изольда. Феодосий сильными руками поймал убегающее деревянное колесо и выступил на дорогу, объявляя о своём здесь присутствии. За ним из-за скального выступа вышла и Изольда.

По старому обычаю, воспитанному в юноше лесником, Феодосий в пояс поклонился проезжающим и подал мужчине сбежавшее колесо. Тот улыбнулся широкой белозубой улыбкой, обнажающей два ряда прекрасных зубов, что-то процокал на своём музыкальном языке и с благодарностью принял деревянную деталь. "Надо же, на вид уже совсем не молод, а зубы просто превосходные, - мелькнуло в голове у Феодосия, - откуда они родом? Они совсем другие, чем мы, и лицом, и сложены по-другому. И не цыгане вроде как. Кто же?" Тем временем мужчина вывел всех из кибитки и стал пытаться прилаживать колесо на место. Феодосий, недолго думая, подошёл к нему и знаками показал, что ремонт гораздо сложнее, нежели кажется на первый взгляд. Найдя в кибитке какой-то плохонький инструмент, точнее, его подобие, Феодосий помог бродячему актёру заменить ось и насадить на неё колёсо. Всё это время Изольда стояла и наблюдала, как смуглая кудрявая девчушка магнетическим взглядом, почти не отрываясь, в упор смотрела на Феодосия. Когда же кибитка была починена, и менестрели смогли продолжить свой путь, девчушка из кибитки подошла вплотную к Феодосию, вытащила из волос горную розу и протянула её юноше, не отрывая от него своего горящего взгляда чёрных глаз, где нельзя было различить даже зрачков. Кибитка уезжала вдаль, за ней тянулась мелодичная песня черноглазой девушки. Это был последний привет незнакомки Феодосию, песня, исполненная на незнакомом, чужом для него наречии, но звучание голоса говорило само за себя. Это была песня о любви, и Изольда болезненно остро почувствовала незримую нить, которая тянулась от черноглазой девушки к сердцу Феодосия.

С этого дня Феодосия словно подменили. Он стал замкнутым и печальным, часто возвращался на место встречи с черноглазой девушкой, тихонько мурлыкал себе под нос услышанную от неё мелодию, впадал в рассеянность и какую-то неопределённую мечтательность и грусть, при чём с Изольдой старый верный друг не мог поделиться ни одним своим душевным порывом. Изольда всё поняла. Понял всё и колдун, её отец.

Однажды колдун застал Изольду всю в слезах в самой дальней комнате их наскального замка. Это была комната скорби. В ней его девочка часами перебирала сохранившиеся старые вещи своей матери, пытаясь воссоздать её образ, целовала их, прижимала их к груди, разговаривала с ними. Ребёнку всегда нужны двое - и папа, и мама - и когда остаётся кто-то один, ребёнок очень болезненно это переносит. Изольда безумно любила своего отца. Колдун отлично знал это, и сознание своего состоявшегося отцовства делало его самым счастливым человеком на земле. Он дышал своим ребёнком, боготворил его, любовь, привязанность дочери открывала его душе неведомые ранее грани, возможности. Истинное назначение жизни раскрывалось перед колдуном в мелодичном смехе его малышки, а быстрые детские шаги отзывались в его мрачном и угрюмом сердце взрывом непередаваемой радости и гордости, потому что это были шаги его дочки, его крохотного божества, его маленькой принцессы. И теперь колдун с горечью наблюдал слёзы Изольды, её худенькие плечики, вздрагивающие и сжимающиеся при каждом новом всхлипе, словно девочка мысленно отбивалась от чужих ударов. Крепко обняв дочь и притянув её к себе, колдун взял её в охапку как тогда, когда он уходил из деревни семнадцать лет назад, ласково поцеловал её в макушку и тихо спросил:

– Что будем делать, Зо?

Маленькая Зо, как с глазу на глаз звал её отец, захлопала намокшими ресницами и уткнулась в его сильную широкую грудь. Самым близким другом в её жизни был Феодосий, а теперь друг, вроде бы как, предал. Изольда не могла точно подобрать слова к ситуации. Предательством в полном смысле слова это не было. Дружба их с Феодосием как была, так и осталась, просто в его жизни появилась мечта, к которой Изольда не имела никакого отношения. Феодосий влюбился. Так бывает. Живя в глухом лесу, среди гор и отвесных скал в мире дикой природы, он чудом каким-то встретил девушку и забыл обо всём на свете. Случайная кибитка цирковых бродячих артистов, поломка телеги на глазах Изольды, и такое нечаянное знакомство, которое перевернуло всю его и её дальнейшую жизнь.

– Я не знаю, - Изольда доверчиво уткнулась мокрым всхлипывающим носиком в грудь отцу, интуитивно ища у него защиты в сложившейся ситуации.

– Хочешь, я накажу его?
– хриплым шёпотом предложил колдун, - я заставлю пожалеть его о своём выборе. Предпочесть моей дочери какую-то залётную нищую певичку?! Да он не в своём уме!

– А ты помнишь, как ты встретил маму? Может, у него с этой певичкой - как у тебя с мамой - сразу и на всю жизнь? Ведь такое бывает, а?
– глаза Изольды вновь наполнились слезами. Слёзы нескончаемым потоком струились по лицу девушки, деться было некуда - виденное ею подкреплялось её же собственными дальнейшими наблюдениями и измышлениями.

– Ты же знаешь, я всё могу. Хочешь, он будет ручным, будет у твоих ног сдувать с тебя пылинки?

– Опоишь его зельем или прикажешь ему? Так-то ты меня ценишь?! Разве нужна мне любовь из-под палки?!
– Изольда сорвалась на крик. Эмоции захлестнули её, и она разрыдалась ещё пуще прежнего.

На следующее утро Изольда исчезла. Колдун перевернул вверх дном весь замок. Никто из челяди даже не видел девочку в ближайшие несколько часов. Пришлось прибегнуть к услугам старого карлика. Карлик жил в ветвях столетнего дуба. Маленького роста, юркий, шустрый и очень подвижный гном с очень странным именем Флорентий с огромным усилием пытался протолкнуть в дверь своего жилища короб со свежесорванной ежевикой. Гном устроил свой дом в дупле старого дуба, а вход в дупло находился среди корней столетнего дерева. Флорентий был настолько мал, что его рост можно было сопоставить с чайной парой. Его верный друг, чёрный дрозд с ярко-оранжевым клювом и чёрными блестящими глазками-бусинками, уже поджидал Флорентия на ветках около дупла, чтобы дальше лететь в поисках ежевики. Эти двое - карлик и птица - были настолько неразлучны, что весь лес называл их "флорентийская парочка". Гном много лет назад спас жизнь дрозду. Раненая дробью птица не могла взлететь. Флорентий оттащил птицу в свой дом, выходил и в дальнейшем полностью вылечил дрозда. С тех пор благодарная птица жила всегда подле гнома и частенько переносила его на себе на далёкие расстояния, не доступные к перемещению такому крохотному человечку.

– Здрав будь, Флорентий!
– тускло промолвил колдун. Его и без того обычно угрюмое лицо сейчас выражало настолько острое страдание, такую невысказанную муку, что гному стало не по себе, - у меня пропала дочь. Помоги найти.

– Съешь ягодку и подумай про себя: "Хочу быть под стать гному Флорентию". Мне иначе тебя, такого большого, в свой дом не провести.

В обычной ситуации колдун на такое предложение разразился бы смехом или съязвил, на худой конец, но ситуация сложилась надо бы хуже - да некуда - не до шуток и фривольного общения было колдуну. Колдун быстро проглотил ягоду и в одно мгновение очутился на земле подле гнома. Теперь короб с ежевикой выглядел гигантской телегой с огромными, как шары, сочными ягодами, а каждая ягода на вид, примерно, с арбуз. Карлик, одинокий, замкнутый и вполне самодостаточный, обожающий свои горы, виноградники, полевые и горные цветы, животных, птиц, даже со змеями маленький гном умудрялся ладить и находить общий язык, вмиг почувствовал острое невысказанное человеческое горе колдуна. Будучи по природе своей магом, он недолюбливал смертных за их потребительское, подчас варварское отношение к природе, за их суетливость и порывистость чувств, за огромную тягу к богатству и стяжательству, за неумение сдерживать страсти и порывы, за их короткий век - жизнь только улыбнулась и..., ах, уже и кончилась, и за такой короткий умозрительный промежуток времени не ощутить ни радости бытия, ни совершённых ошибок, ничего не успеть. Вот и проживают смертные свою скоротечную жизнь, как бабочки-однодневки, вспыхивают и гаснут, оставляя после себя хорошо, если добрую память, а то и вовсе пыль. Карлик вздохнул. Среди всех смертных он принимал в душе, то есть уважал, только лесника, названного отца Феодосия. Карлик с пониманием относился к вере лесного отшельника, к его молитвам, к образам и нательному массивному серебряному кресту. И сам, играя со стихиями и входя в контакт с тонкими мирами, карлик лучше, чем кто-либо другой, знал о присутствии на земле огромной созидающей силы добра, имя которой есть Бог. Лесник был православным христианином, карлик и колдун - язычниками, но все они носили в душе Бога и видели проявления Его воли в окружающем их мире. Наверное, именно поэтому и карлик, и колдун давно уже забросили колдовство. И тот, и другой отчётливо понимали, что вселенная отмстит им за любую агрессию к смертным, да и вообще ко всему живому.

– Пойдём со мной. Харитон поднимет короб с ежевикой в дом через дупло, - гном сделал быстрый повелевающий жест птице, дрозд с лёгкостью подцепил клювом корзинку и на крыльях донёс её до дупла.

Среди густых зарослей травы гном откопал крохотную дверцу, ведущую в его скромное жилище внутрь векового дуба, и увлёк за собой колдуна. Скромное жилище как таковым скромным отнюдь не оказалось: внутреннее убранство покоев карлика поражало изяществом и вкусом. Внутри огромного дерева зияла полость, что, впрочем, не мешало дереву ничем: столетний дуб был крепок, его кряжистые мощные корни выпирали из-под земли, а раскидистая крона была чудо, как хороша. И в этой внутренней полости располагалось жилище карлика в несколько этажей с винтовой лестницей, люстрами с живыми светлячками, погребом и маленькой кухонькой. Всё было деревянное: отделка стен, мебель, лестница, ажурным штопором выводящая карлика прямо к дуплу, служившему и окном и одновременно вторым входом в его поразительное жилище. Если случалась непогода, карлик задёргивал дупло деревянной шторкой из мягких пород дерева. Где-то глубоко под корнями столетнего дуба у гнома была сокровищница. Много лет тому назад карлик работал старателем в местных каменоломнях, и его трудолюбие принесло свои плоды - гном намыл достаточно золотого песка и хранил его на непредсказуемый в жизни случай. Одна слабость была у Флорентия - это цветы и ягоды. Художник в душе, гном остро чувствовал красоту этого мира, гармонию красок, звуков, запахов. Он слышал мелодию ветра, наблюдал вальс дождя, он видел карнавал цветов, а птичьи трели дарили ему незабываемую гамму эмоций. Гном имел чувствительную возвышенную душу, утончённо-капризный нрав, при этом был, на удивление, скуп и практически всегда погружён в себя - ему, в принципе, для счастья не нужен был никто. Единственное, что трогало гнома - это неподдельное чужое горе. Тогда он становился не таким домовитым и вполне даже отзывчивым. Вот и сейчас, наблюдая агонию чувств колдуна, карлик внутренне сжался и поклялся не оставить в беде товарища. Гном усадил колдуна в плетёное кресло и приказал дрозду Харитону заварить вишнёвый чай.

– Послушай, - начал вкрадчиво гном, - мы найдём её, я тебе обещаю. Двигайся поближе к столу.

Тут карлик попросил дрозда сорвать с дерева два зрелых жёлудя. Жёлуди покатились по полированной до зеркального блеска глади столешницы, деревянное покрытие утратило свой природный цвет и подёрнулось лёгкой дымкой. Затем дымка рассеялась, и на поверхности столешницы, как в зеркале, карлик с колдуном увидели совсем недавнее прошлое. Кадры сменялись быстро, словно кто-то незримый молниеносно менял слайды, но всё увиденное было предельно ясно. Изольда, будучи дочкой колдуна, унаследовала красоту и знания магии отца, но при этом имела кроткую душу матери. В момент отчаяния девушка подошла к раскрытому окну, сложила руки за спину и... превратилась в пятнистую красавицу-пустельгу. Птица взмыла в воздух и, обогнув на прощание остроконечные своды наскального замка отца, унеслась прочь в глубину гор. Следы волшебной пустельги терялись за линией горизонта. Дальше гладь волшебного стола карлика показала ободранную кибитку с бродячими музыкантами. Кибитка увозила прочь четырёх странствующих бессребреников в Трансильванию. Изображение искажалось, затем снова настраивалось. Показался лик кудрявой смуглой черноглазой девушки, к которой Феодосий прикипел сердцем намертво, затем старческое испещрённое морщинами, уставшее от жизни лицо старика. А дальше карлик с колдуном в один голос вскрикнули. Гладь стола отразила шквалистый ветер, ливень стеной и камнепад. Кибитку снесло, смыло дождём в пропасть. Огромные валуны катились с гор, словно кто-то отколупывал эти страшные каменные глыбы и забавы ради скидывал их в пропасть. Кибитку подбросило в воздух, она скрипнула, перевернулась и рассыпалась, как карточный домик. Гном сморщился и, горестно простонав, закрыл крошечными руками лицо. Изображение тут же исчезло. Колдун, не мигая, смотрел в одну и ту же точку, не шевелясь, безмолвствуя и только шепча бессвязную речь: "улетела... прочь... от меня... навсегда...". Харитон торопливо протянул ему в клюве вишнёвый чай.