Чтение онлайн

По его словам, “солдат убежал из части, поселился в подвале и боялся вернуться из-за того, что его посадят”.

В настоящее время прокуратура Хабаровского гарнизона расследует уголовное дело только по факту самовольного оставления части, подчеркнул Поздняков» (http://www.newsru.com/russia/03feb2006/koblov_print.html).

Чисто практически: собирать доказательную базу, подтверждающую заявление о дедовщине рядового, самовольно покинувшего часть, — это очень хлопотно. Собирать же доказательную базу по обвинению в самовольном оставлении части — хлопот никаких: задержали рядового вне расположения части; сообщили командиру, тот подтвердил заведомо удобную для него версию (если официально признаётся, что дедовщины нет, то ни командиру, ни кому-либо другому за неё отвечать не надо); написали бумаги, а может и выбили из “дезертира” признательные показания, и всё — дело в суд, распишитесь за приговор.

А вот расследовать дело о дедовщине, и либо осудить “дедов”, либо обличить ложь заявившего о ней, чтобы его можно было осудить за дачу заведомо ложных показаний и клевету, а не только за дезертирство и уклонение от воинской службы — это очень тяжёлая и кропотливая следственная работа. Зачем напрягаться, когда зарплата и карьера и так идут?

Кроме того, как сообщили СМИ, заботливые “отцы” командиры догадались: для того, чтобы не иметь головной боли от комитетов “солдатских матерей”, — надо высылать патрули на перехват жалобщиков — “дезертиров” — на подходах к офисам организаций “Солдатских матерей” и прокуратур.

Поэтому реально те, кого “деды” «напрягают» или «опускают», оказываются перед выбором:

· Всё перетерпеть, в надежде, что их не убьют и им не нанесут неустранимых тяжких увечий (этот вариант наиболее предпочтителен для “дедов”, “отцов” командиров [28] и большинства вышестоящего командования).

· Показать свою крутизну “дедам” так, чтобы тем неповадно было “наезжать” на “отморозка” (в предельном случае этот путь ведёт к применению оружия против сослуживцев — как виновных в дедовщине, так и тех, кто не ко времени оказался рядом с виновными во время самосуда над ними и в кого попали пули или осколки гранаты).

· Самовольно покинуть часть для того, чтобы укрыться от “дедов” и “отцов” командиров под защитой прокуратуры, правозащитных организаций, или попросту дезертировать из россионской армии (такая стратеги ухода от дедовщины может сопровождаться захватом оружия и транспортных средств, что чревато применением оружия на поражение как теми, кто совершает бегство из части, так и теми, кто им препятствует; и даже, если это происходит без захвата оружия и транспортных средств, то не гарантирует, что не придётся «мотать срок» за “дезертирство”).

· Покончить жизнь самоубийством (возможно, что после расстрела сослуживцев и оказания вооружённого сопротивления при попытке самовольно покинуть воинскую часть).

Причём парадокс состоит в том, что прямые силовые, в том числе и вооружённые действия против “дедов” и “отцов” командиров, — преступные по их сути (если их не квалифицировать как необходимую самооборону [29]), — в случае обретения ими достаточно массового характера, стали бы более эффективным сдерживающим фактором в отношении злоупотреблений статусом старослужащего, нежели юридический бред правозащитников, оторванный от жизни, подобный тому, что опубликовала “Комсомольская правда”.

Однако такого рода самочинные действия не могут быть массовыми по причинам психологического характера: “деды” могут «наехать» на способного дать им весьма крутой отпор “молодого” только по ошибке и не более, чем один раз — повторять «наезд», на способного дать решительный, безжалостный и эффективный отпор, либо на того, кто гарантирует беспощадную месть в удобное для него время, в удобных для него обстоятельствах[30], — себе дороже; способные к этому дураки встречаются, но не часто. Большинство же жертв дедовщины — это те, кто психологически не готов или в какой-то момент оказался не способен к такого рода безжалостному и крутому отпору. И такие неспособные составляют подавляюще большинство призывного контингента. Если бы “молодые”, способные дать решительный и эффективный отпор агрессии “дедов”, составляли большинство призыва, то дедовщины в вооружённых силах не было бы.

Т.е. в случае дедовщины общество сталкивается с проблемой, которая на основе господствующих представлений о взаимоотношениях людей неразрешима средствами юриспруденции исключительно.

И это приводит к вопросу о путях общественного развития, на которых дедовщина в Вооружённых силах РФ может быть искоренена. Поэтому для выявления сути дедовщины и нахождения путей к её искоренению обратимся к истории вопроса.

Начнём с мнения министра обороны, приведённого в разделе 2 в одной из цитированных публикаций: “Дедовщина в армии есть, она всегда была, и в советские годы тоже. Просто тогда об этом не говорили. Это было табу. В то же время я утверждаю, что в 80 % частей и соединений Вооруженных сил дедовщины нет, потому что там нет вообще правонарушений”, — сказал Иванов в интервью в апреле прошлого года.

Это высказывание исторически недостоверно, хотя персонально для С.Б.Иванова оно “простительно” — по относительной молодости лет и загруженности служебной суетой он может быть не в курсе вопроса или быть под властью ложных мнений об истории страны и её Вооружённых сил, но ошибочность мнений влечёт за собой ошибки при построении политики на их основе.

Было время, когда в Советской армии «дедовщины» не то, что не было, но и быть не могло. Правда, это было давно: в 1920-е — в начале 1950-х гг. Хотя разница между призывными возрастами была всегда и деды знали и умели по службе больше, нежели только что призванные, но «дедовщины» как унижения старослужащими молодёжи не было.

Предпосылки к дедовщине в её современном виде возникли только во второй половине 1950-х гг. Поскольку они не были своевременно подавлены, то дедовщина появилась в середине 1960-х гг. Впервые она проявилась при переходе от трёхлетнего срока службы к двухлетнему в сухопутных войсках и от четырёхлетнего к трёхлетнему на флоте, когда в одно и то же время должны были уволиться сразу два призыва: старослужащие и отслужившие вновь установленный сокращённый срок. И, появившись в середине 1960-х гг., дедовщина к началу 1970-х гг. стала непременным атрибутом Вооружённых сил СССР. Но в СССР она никогда не достигала таких масштабов, которые обрела в Вооружённых силах постсоветской Россионии и до изуверств, подобных описанным выше, доходила гораздо реже даже при том, что чрезвычайные происшествия на почве дедовщины не получали огласки в обществе.

Для того, чтобы понимать, почему в аспекте «дедовщины» история Вооружённых сил страны разделилась на периоды: 1920-е — первая половина 1950-х гг.; середина 1950-х — середина 1960-х гг.; вторая половина 1960-х гг. — август 1991 г.; с начала 1992 г. — по настоящее время, — надо соотнести историю Вооружённых сил с историей страны.

В 1920-е — до начала 1950-х гг. в качестве рядовых и младших офицеров в Вооружённых силах служили те поколения, среди которых было много людей, кто на основании личных впечатлений и рассказов их родителей и дедов были убеждены в том, что:

· капитализм для подавляющего большинства простых людей хуже социализма при всех ошибках и злоупотреблениях, которые имели и имеют место в процессе строительства социализма и коммунизма;

· идеалы социализма и коммунизма во всей их полноте могут быть воплощены в жизнь и это будет благом для всего трудового человечества, а на мнение паразитов по этому вопросу — наплевать;

· социализм неприемлем для заправил капиталистических государств, которые желают воспрепятствовать воплощению идеалов свободного труда и жизни, и потому вредят СССР как через свою агентуру внутри страны, так и готовят войну с целью уничтожения социалистического общества, поэтому служить в Вооружённых силах надо добросовестно.