Чтение онлайн

небольшую фотографию в паспарту с надписью: «Дорогому учителю от

благодарного ученика Максима Родского» - и сразу понял, что это питомец гнезда

отцова, извините за плагиат, – Лобов повернул портрет лицевой стороной к

девушке, которая несколько секунд неотрывно смотрела на фотографию, будто

видела ее здесь впервые. Взгляд ее, поначалу жесткий и колючий, постепенно

теплел, и вот она уже с улыбкой взяла портрет, прочитала надпись и равнодушно

поставила его на стол.

– Да, это ученик отца, первый выпуск факультета, - кивнула она. – Сейчас он

доцент на кафедре. Отец души в нем не чаял…

– А каково ваше мнение о нем? – настаивал Лобов.

– Да мое-то мнение тут при чем? – удивилась Ксения. – Хотя, если желаете… - Она

присела на уголок софы и вытащила из сумочки сигареты:

– Вы не против?

Затянулась, выдохнула струйку в потолок и начала:

– Неприятный он какой-то, скользкий, хотя с виду лощеный, вы видите.

Несомненно, талантлив, окончил университет два года назад, а уже кандидат наук

и готовит докторскую диссертацию. Но по жизни… - она снова глубоко затянулась

и долго выдувала струю дыма. – Рядом с ним мне всегда было гадливо как-то, меня тошнило и выворачивало наизнанку. Отец мне возражал: «Он очень

талантлив, его первую книгу перевели в Германии!» Я не спорю, умный он, но… я

думаю, он способен на подлость…

– У вас есть основания так говорить? – спросил Суровин.

– Есть, - она кивнула и поправила сбившиеся волосы. – Как-то раз, собираясь на

конференцию в Лондон, отец предложил Родскому поехать с ним и подготовить

доклад. Тот согласился и через два дня показал отцу текст. Отец утвердил. Но

когда на конференции, уже в Лондоне…

– Вы были там? – прервал Лобов.

– Да. Так вот, когда Родский начал читать, я посмотрела на отца. Он заметно

менялся в лице, побледнел, потом покрылся испариной, заерзал в кресле, словом, кое-как сдерживался. Оказалось, Родский украл у отца тезисы его будущей книги.

– Отец сам вам сказал об этом?

– Прямо нет, но я ведь в курсе всех тем отца, я знаю их наизусть. Доклад Родского

был построен на тезисах отца!

– В последующем отец не вспоминал об этом?

11

– Нет.

– Как вы думаете, почему?

Ксения вздрогнула, растерянно переводя глаза с Лобова на Суровина, потом

устало махнула рукой и ответила:

– Теперь уже все равно… Дело в том, что отец прочил Родского мне в мужья.

Суровин и Лобов переглянулись, словно решая, кто первым задаст следующий

вопрос. Молчание затягивалось, и Суровин кивнул Лобову. Тот произнес:

– Скажите, Ксения, а каково ваше отношение к Родскому? Как к возможному

мужу, я имею в виду?

– Если бы не интересы следствия, я бы вам этого не простила! – покраснев, выпалила она. – Я его терпеть не могу! Презираю! Третирую в глаза! Это не

человек – какая-то муха Третьяковского!

– Кто-кто, простите? – едва не в один голос спросили Суровин с Лобовым.

– В записных книжка Гоголя, - улыбнулась девушка, - есть такая фраза – «муха

Третьяковского», а далее писатель поясняет, что она рыжая, с черными

полосками, пребывающая неотлучно на говне. Простите меня. Свои заметки

Гоголь не думал публиковать, а потому писать можно было все что угодно. Так

вот, посмотрите на Родского, - она кивнула на портрет, - рыжеват, усы

подкрашивает в черный цвет. И постоянно пребывает в отвратительной

самонадеянности, в высокоумной гордыне! Что может быть хуже?

– Вы так хорошо знаете Гоголя… - начал было Лобов, и Ксения пояснила:

– Я перешла на пятый курс филологического факультета папиного университета.

Пишу дипломную работу по творчеству Гоголя.

– Скажите, Ксения, а какова была тема выступления Родского на том лондонском

семинаре? – поинтересовался Лобов и приготовился записать в блокнот. – Ну, та, которую, как вы говорите, он похитил у вашего отца?

– Так как раз тема Катыни, - взволнованно заговорила девушка. – Отец перед этим

набросал основные тезисы работы. Наверное, ознакомил с ними и Родского. А

тот…

– Но в любом случае, Родскому пришлось из набросков, тезисов, самому выстроить

обстоятельный доклад, логически продуманный и доказательный? – продолжал

Лобов.

– Вы намекаете на талант Родского? А что это меняет? – вспылила Ксения. – Разве

это исключает плагиат и нечистоплотный поступок? Родский, конечно,

талантливый историк. Но как человек… Совершенно без каких-либо

12

нравственных устоев… И я убеждена, ради личной выгоды, ради личного имени в

науке пойдет на многое…

Лобов задержал на Ксении внимательный взгляд, потом записал что-то в блокнот.

– Ну а коллеги отца по работе, ученые кафедры? – спросил Суровин.

– Там вообще – болото! – категорично отрезала Ксения. – Если ученики отца что-

то собой представляют, то подавляющее большинство «кафедралов», как я их

называю, полнейшие ничтожества!

– Даже так безапелляционно? – удивился Суровин. – Но ведь вы говорили, что

многих ученых привлек на кафедру именно ваш отец. Он что, плохо их знал?

– Тут надо пояснить, чтобы вы поняли…

– Уж сделайте такую любезность, - попросил Суровин.

– Поначалу отец сколотил отличную кафедру. Но через три года ректором

университета был назначен профессор Физико-металлургической Академии

Ирбитов. Он в чистом виде технарь, даже не представляет, зачем и кому нужна

история. Тем паче в русле современных монетарных настроений…

– Каких-каких настроений? – не понял Суровин.

– Монетарных, - Ксения удивленно воззрилась на следователя, словно удивляясь, как это он не знает этого термина.