Чтение онлайн

Со всех сторон на город смотрят массивные крепости, но они безобидны, как голубятни. В первые дни войны их разоружили, а огромные пушки отправили на Восточный фронт. Теперь это незащищенный город, перерезанный замысловатым изгибов морского залива Золотой Рог. Здесь стояли на якоре незваные гости — военные корабли союзников. Вид развевающихся над ними флагов доставлял огромное удовольствие эмигрирующим из России, которые добрались-таки до конечной точки Великого Сибирского пути и, облегченно вздохнув, обосновались здесь. Скоро, надеялись они, кончится революция, и тогда можно снова вернуться в Россию и начать прежнюю жизнь.

Город кишел изгнанными помещиками, мечтающими о своих имениях и бесчисленной челяди, о праздном безделье минувших дней; офицерами, предававшимися воспоминаниям о прежней дисциплине, когда солдаты, завидев их, соскакивали с тротуаров в сточные канавы и, стоя навытяжку, безропотно сносили пощечины; спекулянтами, тоскующими о добром старом времени, золотом в буквальном смысле этого слова, ибо тогда военные заказы и игра в «патриотизм» приносили им 50, 100 и 500 процентов прибыли. Революция лишила их огромных состояний, а заодно положила конец произволу офицерья и надеждам помещиков.

Как порт, открывающий путь за границу, Владивосток был наводнен удиравшими из страны русскими эмигрантами. Как порт, служащий воротами страны, он кишел нахлынувшими в Россию капиталистами разных стран. Город этот являлся ключом к лежащей за ним сказочной стране — Эльдорадо [24] . Сибирь со своими обширными и неисследованными естественными богатствами и дешевой рабочей силой, как магнит, притягивала к себе агентов капитала со всех уголков земли. Из Лондона и Токио, с парижской биржи и с Уолл-стрита стекались они сюда, влекомые соблазнительными перспективами.

Но они увидели, что от рыбных промыслов, золотых приисков и лесов их отделяет высокий барьер. Этим барьером были Советы. Русский рабочий, избавившийся от эксплуатации русским капиталистом, отнюдь не сгорал от желания своим потом и кровью приумножать фантастические прибыли иностранных банкиров. Советы стали тем органом, который произнес категорическое «нет» всем эксплуататорам.

Натолкнувшись на те же препятствия, что и русская буржуазия, эксплуататоры из разных стран вели себя так же, как и отечественная буржуазия. Они полностью присоединялись к проклятиям и бредовым вымыслам своих русских коллег, которые считали Советы и их деятелей исчадием ада.

В таком-то окружении и вращались главным образом консулы и офицеры союзных стран, члены Христианской ассоциации молодых людей и разведчики. Они редко выходили за его пределы. Находясь в революционной России, они не соприкасались с революцией. Впрочем, здесь нет ничего удивительного. Крестьяне и рабочие вряд ли умели говорить по-французски и по-английски и изысканно одеваться или со вкусом заказать обед.

Нельзя сказать, чтобы союзники во Владивостоке не имели источников «информации». Они в избытке получали ее от своих друзей буржуа и прибегали к собственной фантазии. Явно тенденциозная и односторонняя, эта «информация» сводилась к следующим трафаретным фразам:

«В Советах засели преимущественно бывшие преступники», «Большевики на четыре пятых — евреи», «Это не революционеры, а просто-напросто грабители», «Красная Армия — армия наемная и разбежится при первом же выстреле», «Темные, невежественные массы подпали под влияние вождей, а вожди их — продажны», «Царь, возможно, и виноват, но Россия нуждается в железной руке», «Положение Советов весьма шаткое, в лучшем случае они продержатся две недели».

Даже при самом беглом ознакомлении с действительным положением вещей становилась более чем очевидной лживость этих злобных инсинуаций. Однако достаточно было, как попугаю, повторять их, чтобы среди имущей публики пользоваться репутацией в высшей степени проницательного человека.

Если же человек мог к этому добавить: «Меня не интересует, что говорят другие о Ленине и прочих, но только я утверждаю, что они германские агенты» — его превозносили как человека твердых убеждений и настоящего защитника демократии.

Среди представителей союзного общества во Владивостоке попадались и честные, стремившиеся узнать правду. Командующий Азиатской эскадрой, человек любезный и приветливый, не боясь навлечь на себя подозрений, пригласил меня к себе на обед на флагманский корабль «Бруклин». Неоднократные попытки приподнять завесу лжи предпринимал и американский консул. Вместе с тем, это не помешало ему задержать выдачу мне визы до получения инструкций из Вашингтона, из-за чего я вынужден был задержаться во Владивостоке на целых семь недель.

По мере того как я все более открыто высказывал свои симпатии к рабочим и крестьянам, буржуазия начинала относиться ко мне все враждебнее. Установив самый непосредственный контакт с Владивостокским Советом, я получил возможность наблюдать его работу и принимать в ней участие, а также назвать многих членов Совета своими друзьями.

Первым среди них был Константин Суханов, бывший студент естественного отделения физико-математического факультета Петроградского университета. Во Владивосток он возвратился до Февральской революции, будучи в то время еще меньшевиком-интернационалистом. После корниловской авантюры он стал большевиком, причем очень ревностным. Внешне он ничем не выделялся, но обладал огромной энергией: работал день и ночь, изредка выкраивая часок для сна в маленькой комнате над помещением Совета, и всегда был готов по первому сигналу сесть в седло или за пишущую машинку. Он был всегда чем-то озабочен, однако это не мешало ему часто и очень заразительно смеяться. Речь его отличалась выразительностью и страстностью. Одной энергичности вряд ли было достаточно для такого порохового погреба, каким был Владивосток. Суханов же, действуя искусно и тактично, много раз помогал Совету выходить из затруднительных положений, в которые его ставили враги.

Пользовавшийся всеобщим уважением даже со стороны своих непримиримых политических противников, Суханов был избран председателем Совета. Таким образом, он оказался на самой оконечности стрелы, направленной большевистским движением в сторону Тихого океана и азиатских стран. В двадцать четыре года ему пришлось решать задачи, с которыми не справиться подчас и опытному дипломату.

Однако он обладал врожденным умением управлять. Его отец при старом режиме был на государственной службе, и в его обязанности входил и арест революционеров. Среди заговорщиков, готовивших свержение царя, были его дочь и сын Константин. Константина арестовали. Жестокий и бессердечный человек, отец Суханова был с теми, кто сидел за столом трибунала, судившего его сына.

Милостью его императорского величества царя Николая II старший Суханов сидел на месте вершителя правосудия и за его спиной пестрел бело-сине-красный флаг самодержавной России. Когда мы прибыли во Владивосток, на месте царского флага алел красный флаг революции и на судейском кресле тоже сидел Суханов, но на этот раз сын, Константин, председатель Владивостокского Совета, милостью их республиканских величеств рабочего, крестьянина и матроса — граждан Российской Советской Республики.

Удивительные превращения делала революция! Как в свое время было раскрыто участие младшего Суханова в деятельности против власти царя, так раскрыли теперь заговорщицкую деятельность Суханова старшего против власти Советов. Вновь лицом к лицу у стола трибунала — отец против сына, контрреволюционер против революционера, монархист против социалиста. Но на этот раз сын —- в роли судьи, а отец — в роли обвиняемого.

Постоянным помощником Суханова был студент Всеволод Сибирцев. Работали в Совете также три девушки-студентки: Зоя Станкова, Таня Цивилева и Зоя Секретева. Первая работала секретарем комитета большевистской партии, вторая — секретарем финансового отдела и третья — секретарем редакции газеты Владивостокского Совета «Крестьянин и рабочий». Первая происходила из семьи офицера, вторая — священнослужителя и третья — торговца. Девушки окончательно порвали со своим буржуазным прошлым и слились с пролетариатом. Они зарабатывали себе на жизнь, как пролетарии, мыслили по-пролетарски и жили жизнью пролетариев. Домом их стали две пустые комнаты, которые они называли «коммуной». Спали девушки на солдатских койках, на досках, застланных соломенными тюфяками, а не на пружинных матрацах.