Чтение онлайн

Пять членов Центрального Комитета большевистской партии (Зиновьев, Каменев, Милютин, Ногин и Рыков) вышли из ЦК партии в критический момент, а трое последних ушли и с постов народных комиссаров. Луначарский, поверив в нелепые россказни о разрушениях в Москве, заявил: «Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я ухожу в отставку из Совета Народных Комиссаров. Я сознаю всю тяжесть этого решения. Но не могу больше».

«Пусть же устыдятся все маловеры, все колеблющиеся, все сомневающиеся, все давшие себя запугать буржуазии или поддавшиеся крикам ее прямых и косвенных пособников. Ни тени колебаний в массах петроградских, московских и других рабочих и солдат нет», — писал в тот момент Ленин в обращении ко всем членам партии и ко всем трудящимся классам России.

По всей России имена этих дезертиров произносили с презрением. Испугавшись взрыва негодования со стороны пролетариев, эти комиссары поспешили вернуться на свои посты.

Но они не могли полностью освободиться от преследовавшей их мысли о возможном поражении.

Эти мрачные мысли никогда не появлялись у рядовых большевиков. Они шли вперед без колебаний и с твердой верой в успех, вселяя в сердца вождей мужество и решимость и заражая широкие массы волею к победе.

В какой степени массы поддерживали новое, созданное большевиками правительство? Насколько широкую поддержку нашла революция в народе? Газета «Дело народа» писала по этому поводу: «Революция — это всенародное восстание. А что же имеем мы? Горстку одураченных несчастных простаков...».

Правда, по сравнению с огромным населением России число членов большевистской партии представляло «горстку» — не больше одного-двух процентов. И если бы это было все, то новое правительство можно было бы по праву назвать «властью бесконечно малой части над огромным большинством». Но нужно иметь в виду еще один факт, а именно: сторонников большевизма нельзя измерять только численностью большевистской партии. На каждого большевика, состоявшего в партии, насчитывалось 30—50 беспартийных большевиков.

Строгие условия приема, нелегкие обязанности и суровая дисциплина в большевистской партии многих удерживали от вступления в ее ряды. Но голосовали они за нее [23] .

На выборах в Учредительное собрание в северных и центральных областях России большевики получили 55 процентов голосов, а не один или два. В Петрограде большевики со своими союзниками получили 576 тысяч голосов — больше, чем все остальные 17 партий, вместе взятые.

Говорят, что существуют три степени лжи: просто ложь, бесстыдная ложь и статистика. В особенности статистика периода революции не всегда внушает доверие, потому что сегодня голосуют за одну партию, а через несколько недель — за другую, с совершенно противоположной программой.

Когда в ноябре 1917 года проводились выборы в Учредительное собрание, более одной трети избирателей были за большевиков (включая и поддерживавших их в это время «левых» эсеров). Когда же в январе 1918 года оно было созвано, за большевиками шло приблизительно две трети избирателей. За короткий отрезок времени большевистские идеи вышли за пределы больших городов и проникли в деревню и вообще в провинцию. Увидев, что советский декрет о земле дает им землю, миллионы крестьян встали под большевистские знамена.

Беспристрастная оценка роста числа сторонников большевиков среди взрослого населения России выглядит следующим образом:

Большевики имели не только численный перевес, они занимали и все стратегические позиции. Крупные города были сплошь большевистскими, за большевиками шли железнодорожники, шахтеры, рабочие тяжелой промышленности. За них стояло подавляющее большинство солдат и матросов. Большевики получили от жизнедеятельных сил России мандат на продолжение революции большевистским путем.

Было бы серьезной ошибкой преуменьшать число последователей большевиков. Не менее ошибочным было бы и утверждать обратное, что весь народ был беспредельно предан революции и охвачен безграничным энтузиазмом. Напротив, часть населения проявляла полную индифферентность. Она еще не прониклась сознанием необходимости революции.

Однажды зимним утром я ехал в санях с Чарльзом Кунцем, фермером и философом из Нью-Джерси, прибывшим в Россию для изучения революции. Когда наш возница, пятнадцатилетний мальчуган, узнал, что везет американцев, он пришел в неописуемый восторг.

— О, американцы! — воскликнул он. — Скажите, а Буффало Билль и Джесс Джемс в самом деле жили?

— Да, — ответили мы, и сразу наш авторитет в глазах юного кучера поднялся на недосягаемую высоту. Он знал все приключения этих бесшабашных удальцов Дальнего Запада и теперь — о, радость! — вез двух соотечественников своих любимых героев. Восхищенный, он уставился на нас своими голубыми глазами, а мы изо всех сил старались походить на Буффало Билля и Джесса Джемса.

— Ух! Эге! — гикнул паренек. — Я вам покажу, как нужно ездить! — Он отпустил вожжи, закричал на лошадей: «Но-о-о!» — они рванули, и мы с бешеной скоростью понеслись по обледеневшим ухабам, словно ехали в почтовой карете по дороге в Скалистых горах. Издавая радостные крики, паренек встал во весь рост, щелкал кнутом, а сани так отчаянно кидало из стороны в сторону, что мы с Кунцем, судорожно вцепившись в сиденья, умоляли его ехать тише.

Мы уверяли парня, что даже Буффало Билль в свои лучшие времена не ездил так быстро, и просили его не делать этого. Он буквально засыпал нас вопросами о западе США, а мы пытались перевести разговор на Россию. Но безуспешно. Для него русской революции будто не существовало. Подвиги из книжек с яркими обложками волновали его несравненно сильнее и имели в его глазах гораздо большее значение, чем происходящие на улицах Петрограда события.

Нельзя сказать, что индифферентность к революции всегда проявлялась так ярко. Энергия многих людей поглощалась повседневными заботами, самыми прозаическими поисками одежды и еды. В некоторых людях пробудились корыстные мысли, что можно воспользоваться удобным случаем и взять, что плохо лежит, или просто ничего не делать. До сих пор они трудились, как рабы, теперь им хотелось побездельничать, как господам. Революция означала для них не освобождение для труда, а освобождение от труда. Целыми днями торчали они на улице, причем единственным их содействием разрушению старого и созданию нового строя была шелуха подсолнуха, которую они выплевывали прямо на тротуар. Некоторые солдаты стали «нахлебниками», ничего не делая за пищу, одежду и жилье, которые получали от правительства. Все ночи напролет они проводили в картежной игре, а днем отсыпались. Вместо военных занятий они нанимались в лоточники, торговали на улицах галошами, папиросами и разными безделушками.

Существовало и другого рода безразличное отношение к делу революции, порожденное преступным стремлением к наживе. Посты, оставленные интеллигенцией, привлекали разных авантюристов и карьеристов, пытавшихся воспользоваться ими, чтобы пограбить или возвыситься. Когда Джон Рид и я посетили петроградского комиссара, ведавшего городской милицией, он встретил нас с распростертыми объятиями и воскликнул: «Добро пожаловать, дорогие товарищи! Я прикажу отвести вам лучшие апартаменты в Петрограде. Мы должны вместе петь «Марсельезу». Ах! Наша прекрасная революция!» —распространялся он в упоении. Откуда бралось его вдохновение, сомневаться не приходилось — на столе стояли десятки бутылок. Под воздействием их содержимого он заливался соловьем: «Во времена французской революции Парижем правили Дантон и Марат. Их имена вошли в историю. Сейчас Петроградом правлю я. Мое имя тоже войдет в историю». Мимолетная слава! На следующий день его посадили за взяточничество.