Чтение онлайн

Не его одного: именно тот заказ принёс Мию известность, а с ней клиентов и деньги. Слава была не самого радужного свойства, но коль скоро клиентов она привлекала, Мий ничуть не возражал. Из аксотского храма слухи поползли не сразу, через несколько лун после открытия. Ночные прохожие слышали оттуда крики, звон и запах дыма, а некоторые уверяли, что если воин окажется в храме в полночь, то из стены выйдет огромный демон и вызовет его на поединок, и если человеку удастся победить, то среди людей ему не найдётся равных до конца жизни. Но пока, вроде, победителей не было, а имена пары-тройки проигравших даже называли.

— Никогда бы не подумал, — говорил Шонек. — Удивительно много людей хочет, чтобы откуда-нибудь из фамильного склепа безлунными ночами тянуло болотным туманом, чтоб что-то стонало и поскрипывало.

Ещё он говорил, что недоброжелатели могут довести до нового обвинения в колдовстве, и не всегда удастся обвинение замять, но эти слова Мийгут пропускал мимо ушей. Он плохо умел обращаться с недоброжелателями, чтобы не сказать — не умел вовсе. Сколько он себя помнил, все его интересы лежали в совершенно иной плоскости, нежели интересы остальных, так что делить ему в итоге было нечего и не с кем. Он и в детстве совершенно не тяготился одиночеством, часами разглядывая, как раскаляется до красноты утреннее небо и остывает снова, или как речным течением треплет и дробит грязную мыльную пену. Соседи и тогда сходились в том, что с головой у Мия не всё в порядке, — по крайней мере, так говорила мать, сам Мий с соседями не разговаривал и об их мнении понятия не имел. А ровесники его не дразнили: либо оттого, что при случае он мог и в глаз засветить, либо оттого, что Мий был лучшим рассказчиком на улице, особенно, когда дело касалось привидений, убийств и тому подобных сюжетов, которые так хорошо подходят для безлунных ночей. За эти истории, да ещё за прогулки по ночным кладбищам и в заброшенную часовню Мия порядочно уважали, хотя уважение было последним, о чём он думал, просиживая в часовне и рядом с ней дни напролёт с углём и обрывком бумаги и пытаясь передать это чувство, будто что-то жуткое и необъяснимое вот-вот просочится снизу, сквозь рассохшиеся доски пола.

— Оней сейчас в столице, — сообщил Шон. — Предлагал на днях собраться втроём, и просил тебе передать, что ты точно идёшь. Он за книгу сейчас взялся, по машинам, и меня просил иллюстрировать. Некоторые части уже готовы, мы тебе как раз похвастаемся. Нечего взаперти отсиживаться, и ни с кем не разговаривать, кроме кухарки.

Дзохойно ол Нюрио

2293 год, 25 день 3 луны Ппн

Арнер

"А ведь праздник ещё толком не начался", — думал Дзохойно ол Нюрио, неприязненно взирая на мир с высоты седла. Высота была, прямо сказать, приличная: лаолийские кони всегда отличались отменным ростом и ширококостностью, а буланый Град и из их породы выделялся. Сегодня парадные и ездовые свойства Града не добавляли ол Нюрио поводов для любви к миру, когда он объезжал выбранное для игр поле у западной окраины города, почти на самом берегу Арна. Место определили заранее, без участия ол Нюрио, но против этого выбора он ничего и не имел — хорошее поле, просторное и ровное, и для помоста со скамьями и навесом на одном из его концов место нашлось. Беда была в том, что вчера и позавчера игры на поле уже проводились, а следовательно — несколько тысяч человек находились здесь постоянно: смотрели на участников, общались, а попутно — пили, ели, бросали под ноги объедки и обёрточную бумагу и временами уединялись в кусты и буйно разросшийся бурьян по понятной человеческой надобности. Да ещё лошади.

На второй день бурьян вытоптали почти весь, а вокруг поля широкой стеной встала вонь и насекомое зуденье.

Центральный проезд на поле, от дороги, выходящей из городских ворот, был, конечно, гораздо чище. Не потому, что его убирали, а потому что вдоль этой дороги трава стелилась короткая и редкая, куцыми пучками, и никаких кустов на добрую сотню шагов в обе стороны.

Сначала ол Нюрио планировал особо в обустройство поля не вмешиваться, но очень уж живо представлялось полдня сиденья здесь, в тепле и безветрии, так что по итогам осмотра герцог приказал согнать к полю местных нашада, и пусть потом собранное продают крестьянам на удобрение. А назавтра чтоб всё было чисто, и вокруг поля расставить людей — хоть ту же городскую стражу, — чтоб следили за любителями присесть: садитесь куда угодно, но не ближе сотни шагов от поля. Чай, ноги не отвалятся.

Засим ол Нюрио с удовольствием уехал обратно в город, где тоже не всё благоухало розами, но можно было, по крайней мере, не стараться дышать через раз. И где зато было не продохнуть от дел.

Завтра ожидался приезд императрицы, и сегодня утром о нём, наконец, объявили. Проблему с восточными баронами следовало решить, и по возможности скорей и радикальней. Для этого было бы неплохо собрать их в одном месте, но как раз на это чудо у ол Тэно способностей могло и не хватить. Ещё сложней добиться того, чтоб вся эта орава не только собралась в одном месте, но и не воспользовалась случаем свести давние счёты сразу со всеми кровниками — благо они совсем близко, на расстоянии меча. Ол Нюрио полагал, что осуществить такое невозможно и бессмысленно: он решительно не видел общих интересов, на которых можно было бы сыграть и убедить всю толпу разом забыть о старой вражде. Когда он только приехал в Арнакию гасить междоусобные свары, то в первую луну малодушно полагал, что в хитросплетениях многовековой вражды, родственных связей и прочих добрососедских отношений и разобраться невозможно, не то что навести порядок. Под конец второй луны ол Нюрио опрометчиво решил, что разобраться всё-таки можно, ежели взяться за дело с упорством и тщанием. И даже начал что-то действительно понимать. Понимание углублялось и ширилось, и делалось всё ясней, что углубляться и шириться оно может бесконечно и бессмысленно.

Предположим, ты знаешь, что некий род в вассальной зависимости от другого, который планирует военный поход на третий. Этот третий, в свою очередь, в военном союзе с четвёртым, с которым первый десять лет назад обменивался заложниками. Четвёртый при этом не сильно огорчится гибели своих заложников, отправленных первому, но не хочет воевать со вторым, потому что возит через его территорию джаншские меха в объезд трёх таможен…

И так далее, до бесконечности или полного помрачения сознания. А развязки этого узла всё равно не угадать, потому что в решающий момент или любители джаншских мехов попытаются перессорить между собой всех остальных участников, которые в итоге объединятся против горе-интриганов, или глава какого-нибудь рода умрёт от жестокого перепоя, или начнётся осень, ливни и непроходимые дороги, так что вся жизнь замрёт до следующего походного сезона. К началу которого кто-то успеет умереть, а кто-то сыграть свадьбу, и политическая обстановка в очередной раз встанет с ног на голову.

Первый советник в этом видел яркое подтверждение давней своей мысли: чем больше связей и обязательств, тем скорей кого-то придётся предавать. Решение напрашивалось одно, и Дзой рад был, что случайно нашёл его уже давно, не предваряя особыми размышлениями, просто по удаче. Выбрать одно обязательство, перед одним человеком, и держаться за выбранное до последнего. А иначе — в мирное время ещё как-то прожить можно, но что там того мира на беспокойном свете?

В Арнакии вот единственным по-настоящему мирным временем был праздник Весов, весеннее равноденствие, на которое собиралось в Арнер практически всё восточное дворянство. Походов в это время не было: отчасти потому, что по весеннему бездорожью воевать невозможно, отчасти же потому, что авторитет Церкви на востоке Империи был далеко не пустым звуком. Бароны не слишком боялись гнева ол Тэно — они не слишком задумывались о вещах столь далёких, как столица. Арнер же был здесь, поблизости, с урезанной, но всё ещё внушительной белой армией. Главное же — Вечные были всюду, над головой и под ногами, в воде и размокших полях, в затопленных лугах и непролазном подлеске. На востоке Империи боялись проклятий ещё сильнее, чем всюду. И боялись Мастера. Власть Церкви в Империи стала номинальной чуть ли не с семьдесят четвёртого, но на востоке после смерти святейшего Джатохе придерживались своего негласного мнения о том, кто возглавляет Церковь и в каком отношении Церковь состоит с прочими властями.

Впереди из переулка вывалилась на улицу пёстрая и шумная толпа подростков. По традиции, карнавал начинался ночью, но эта компания темноты дожидаться не стала. Разряженные кто во что горазд, с пучками конского волоса и перьями в причёсках, с лентами, соломой, ивовой зеленью и цветами. Передние двое катили старую бочку, из которой слышалось уханье и завывание пополам с хохотом. Ряженые как-то разом заняли всю улицу, обтекая ол Нюрио с обеих сторон, как валун посреди русла. Ухающая бочка прокатилась мимо, в ней мелькнула чёрно-красная рожа, зажмуренная и ржущая во все зубы. Кто-то из ряженых фальшиво, но от души завопил гимн Килре, остальные подхватили. Наконец прошёл мальчишка лет пяти, размахивая веером из перьев в свой рост, и улица опять стала пуста.

Шагов через шесть Дзой сообразил, что улыбается, несмотря на декларированную нелюбовь к шумным гуляньям. Слишком радостно и искренне шумели ряженые, заразительно. Справа за углом другая компания, поменьше, постарше и не такая буйная, шумно выкликала под окнами какую-то Вийру. Впереди улица переходила в мост, а за мостом тянулась с одной стороны чья-то стена, а с другой — широкая набережная или узкая площадь, сплошь в торговцах — по центру палатки и столы, по краям торговали прямо с расстеленной на земле рогожи или висящих на шее подносов. Перед мостом Дзой остановился, задумался ненадолго и направился вверх по реке: спать и ждать столичного поезда.

Поезд прибыл ещё до полудня, и на этом отдых ол Нюрио закончился. Назавтра же после открытия карнавала он направился на переговоры с Мастером Вальхезом в качестве полномочного представителя императрицы.

Мастер был глух от рождения. В его случае это оказалось скорей преимуществом, чем недостатком: двух лет его подбросили в зойлайский храм Кеила, а при храме у талантливого человека всегда есть шанс выдвинуться, невзирая на происхождение. То, что талантливый человек глух, в данном случае не играло никакой роли. Создатель Зойлая, святой Сонхале, века назад основал устав на аскетизме и обете молчания. О тихом эрлике святой в уставе не упомянул, чем зойлайские монахи не преминули воспользоваться. Магия, возможно, могла бы вернуть слух кому-то из подкидышей, но зойлайские молчальники считали кощунством отвергать благословение Вечных — возможность оставаться глухим ко всему земному. Письменность для тихого эрлика придумали, говорят, именно в Зойлае: чем-то похожую на илирские иероглифы, где каждый знак — целое понятие.

Именно по приезду в Арнер Дзой обнаружил, что не так уж хорошо знает тихий эрлик — хотя казалось бы, пару слов на пальцах свяжет каждый второй имперец (а в торговых городах и каждый первый). То-то и оно, что пару слов. Одно дело — торговаться на рынке или переговариваться в засаде, и совсем другое — вести официальные переговоры на высшем уровне и учёные богословские споры. Ничего, говорить за несколько лун наловчился бегло, не хуже, чем на арнеи. Но про чтение и сейчас не думал: очень уж много знаков, и из них хорошо если десятая часть похожа на соответствующие жесты.