Чтение онлайн

Многие немцы занимали в III Отделении должности переводчиков. Долгое время здесь служили А.В. Пенго, А.И. Ольдекоп, B. К. Фаделло, К.И. Бернард, И.А. Нордстрем и др. Некоторые помимо полицейской службы подрабатывали литературными трудами. Так, Евстафий (Август) Иванович Ольдекоп, состоящий секретарем «по иностранной цензуре», преподавал в ряде петербургских гимназий немецкий и французский языки, составил и издал ряд франко-русско-немецких разговорников, учебников и лингвистических пособий [163] . Карл Иванович Бернард писал в основном статьи политического свойства. На их написание наталкивали его переводы из иностранных газет и журналов, которыми он занимался по служебной надобности. «В III Отделении кроме обыкновенных моих занятий по драматической цензуре делал переводы и выписки из разных статей, составлял каталоги и привел в порядок находящиеся в архиве иностранные издания. В 1863 г. по первому известию о польском восстании, я вслед за предоставленною мною статьей по тому предмету, одобренною генерал-адъютантоми князем Долгоруковым и Потаповым, поместил в «Голосе» ряд статей по польскому вопросу и по приглашению графа М.Н. Муравьева отправился в Вильно, где придал я тамошнему официальному изданию «Виленский Вестник» более русское направление, писал передовые и разные мелкие статьи, фельетоны и составил две исторические статьи, удостоившиеся полного одобрения графа Муравьева, некоторые из тех статей перепечатывались столичными ведомостями, в том числе в «Русском Инвалиде»», – писал Бернард в служебной записке начальнику III Отделения в 1867 г. [164]

Следует отметить, что в III Отделении также служили немцы, находящиеся в иностранном подданстве. Причем, как правило, они занимались либо секретной иностранной перепиской, состоя непосредственно при шефе жандармов, либо исполняли ответственные поручения в качестве агентов III Отделения на погранзаставах и в портах. Почти двадцать лет прослужил в III Отделении Арист (Эрнст) Иванович Таубе. Службу свою он начал «из иностранцев» в 1819 г. в почтовой конторе в Митаве. Затем судьба забросила его на Кавказ, где в 1835 г. он уже числился чиновником особых поручений в казенной экспедиции Верховного Грузинского Правительства. Отличное исполнение возложенных на него секретных заданий, подчас разведывательного плана, обратили на Таубе внимание Николая I и А.Х. Бенкендорфа. В 1839 г. Таубе зачислили в III Отделение, но хотя и оказывали постоянные «благоволения» в качестве ценных подарков и денежных пособий, наградить орденом и продвинуть в чине не могли, т. к. Таубе являлся иностранцем. Положение было поправлено в 1843 г., когда после вступления в брак с эстляндской уроженкой Терезой фон Майдель, Таубе присягнул на подданство России. В 1848 г. он уже подал соответствующие документы на признание за ним дворянского звания и по постановлению Дворянского собрания был внесен с женой и детьми в 3-ю часть Дворянской родословной книги. В течении 20-летней его службы в ведомстве Бенкендорфа основной его обязанностью было находиться в Кронштадтском порту для надзора за въезжающими в Россию иностранцами. Он «употреблял все средства для достижения главнейшей цели этой меры – препятствовать приезду в Петербург лиц, оказавшихся нашему Правительству вредными и опасными по разным политическим умыслам» [165] .

С 1827 г. «по секретным поручениям» при Бенкендорфе состоял Осип Васильевич Кобервейн, до того времени исполнявший аналогичную службу при главнокомандующим 1-й армией Ф.В. Остен-Сакене. Когда в 1832 г. Бенкендорф представил своего секретного агента к повышению чином, то высочайшего соизволения на то не последовало, т. к. о Кобервейне не было представлено императору никаких удостоверяющих бумаг и формуляров. По справке III Отделения оказалось, что «до 1809 г. находился в Австрийской Лембергской национальной гвардии. По занятии Наполеоном Вены, а саксонскими войсками Галиции, когда начали формироваться польские полки, Кобервейн вступил в оные, в числе уроженцев Галиции и был принят поручиком. Когда же стали стращать походом в Испанию, тогда он приехал в Россию, но на дороге близ Тарнополя лишился всех своих бумаг и имущества, почему не может представить о прежней службе своей никаких документов» [166] . Кобервейна наградили в 1832 г. лишь бриллиантовым перстнем, а положенным чином отметили только в 1847 г. Дело в том, что после смерти А.Х. Бенкендорфа в 1844 г. Кобервейн остался не у дел, по штату III Отделения и Корпуса жандармов он не числился, исполняя единичные поручения нового шефа А.Ф. Орлова. В 1847 г. Кобервейн принял российское подданство и попросил Орлова исходатайствовать ему положенный чин и определить в штатные чиновники III Отделения. На всеподданнейшем докладе шефа жандармов по этому вопросу Николай I начертал резолюцию: «Согласен. Из австрийских поручиков в соответственный чин» [167] . Через несколько лет Кобервейн скончался, так и не выслужив приличной пенсии. После его смерти нашли два письма, одно на имя А.Ф. Орлова, другое императору Николаю Павловичу. И того и другого он искренне благодарил и умолял не оставить в бедности его жен и детей. Как выяснилось, помимо законной супруги и дочери, Кобервейн состоял все годы службы в России в связи с женщиной, от которой имел троих дочерей. Их то Кобервейн и просил не оставить без монаршего благоволения – разрешить детям носить его фамилию и назначить небольшие пенсии. Принимая во внимания «долговременные» заслуги Кобервейна, пенсии были назначены всем – законным и незаконным. Причем, последние в течении еще многих лет донимали III Отделение, ходатайствуя о неоднократных пособиях.

Как правило, в III Отделение чиновники зачислялись по чьему-либо ходатайству или рекомендации. Были случаи зачисления «по высочайшему повелению». Так, в 1838 г. из Капитула орденов в ведомство Бенкендорфа «за благородный поступок» был переведен Александр Александрович Галлер. Дело в том, что Галлер «открыл преступное намерение бывшего учителя Александрова, который покушался на жизнь отставного штабс-ротмистра Яковлева и на домогательство миллиона рублей от отца его, и что отказался от 10000 рублей, предложенных ему сим последним в изъявлении благодарности» [168] . Галлер являлся выпускником филологического факультета Петербургского университета, знал нескольких иностранных языков, и поэтому был прикомандирован к архиву III Отделения для разбора и приведения в порядок скопившихся бумаг, а вскоре стал и начальником архива в чине старшего чиновника. Бывали случаи, когда люди без всяких протекций обращались в III Отделение с просьбой о зачислении их в полицейскую службу. В 1856 г. аналогичную просьбу подал «римско-католического исповедания» Егор Иванович Бартель, буквально за несколько дней до написания прошения окончивший Петербургский университет и принявший российское подданство. Сей поступок вызвал удивление у начальства III Отделения, но тем не менее решено было определить Бартеля «для испытания в способностях к службе» помощником журналиста. Бартель оказался настолько способным и усердным, что вскоре занял место чиновника особых поручений, а в 1880 г. стал одним из немногих служащих, которого после ликвидации III Отделения зачислили в Департамент государственной полиции МВД [169] .

Говоря о немцах, служащих в ведомстве политической полиции, необходимо подчеркнуть их служебное рвение, усердие, добропорядочность, честность. Они дорожили своей службой, считали ее важной и почетной. Когда в 1866 г. президенту Совета евангелическо-лютеранской церкви Св. Петра Иван Андреевич Норд стрему, долгое время заведывавшему цензурной экспедицией III Отделения, один из пастырей нелицеприятно отозвался о тайной полиции, Нордстрем счел это за личное оскорбление, «падающее с тем вместе на звание и место, в котором он имел счастие служить» и пожаловался шефу жандармов. Пастырь вынужден был приносить свои извинения, явившись в знаменитый дом у Цепного моста [170] . За ревностную и достойную службу немцы часто награждались, неплохо продвигались в чинах, получали «благоволения» в виде определения детей на казенный счет в учебные заведения. Так, в 1831 г. за продолжительную «ревностную» службу Александра Исаевича Лефебра, его сын, страстно желавший стать морским офицером, был зачислен по ходатайству А.Х. Бенкендорфа в Морской кадетский корпус. Император на всеподданнейшем докладе Бенкендорфа написал: «Зачислить. Сообщить князю Меншикову, хотя по правилам в сей корпус не принимаются иных дети как морских» [171] . В течении 20 лет после смерти чиновника Семена Алексеевича Леванды, его вдова, оставшись с десятью малолетними детьми, получала от III Отделения пенсию и пособия на детей [172] .

Как правило, чиновники «лазоревого» ведомства уходили из службы на пенсию, или умирали, состоя в службе. Случаи перехода в другие ведомства встречались не часто, и уж тем более редки были случаи увольнения «без прошения». Один такой случай произошел в 1869 г., когда Николай Карлович Гальслебен был уволен за использование своего служебного положения в корыстных интересах – помогал за деньги получать необходимую просителю информацию о ведении ряда дел. Промыкавшись три года частными уроками, в 1872 г. Гальслебен обратился с письмом к шефу жандармов П.А. Шувалову, в котором глубоко раскаивался о содеянном, излагал все свои тяготы и невзгоды – «продав последнюю кровать и оставшись в одном сюртуке и пальто, я переселился в Москву с женой и детьми к старухе матери» – и просил об исключении из его аттестата слов «уволен от службы». По всеподданнейшему докладу П.А. Шувалова, в котором были обрисованы все «тягостные последствия» для Гальслебена его увольнения, государь повелел: «вписать в аттестат «уволен по домашним обстоятельствам» [173] . Надо надеяться, что последующая карьера незадачливого чиновника пошла в гору.

Интересна судьба Николая Федоровича Миллера, выпускника Петербургского университета, служившего вначале актуариусом в МИД, а затем чиновником особых поручений при Архангельском военном губернаторе. В 1844 г. Миллер был зачислен в III Отделение, а в 1846 г. принял православие и отправился с паломниками в Коневецкий монастырь на Ладоге. Здесь «захватила его фантазия» остаться в монастыре послушником и со временем удалиться в Киево-Печерский монастырь. Миллер послал в III Отделение письмо с просьбой об отставке и небольшом вспомошествовании на проезд до Киева, а также вежливо намекнул о ходатайстве за него на устройство на казенный счет в духовную академию «слушать курс теологии, чтобы со временем сделаться полезным членом духовенства». Письмо не могло не удивить начальство III Отделения, в петербургское епархиальное ведомство был послан запрос – что случилось с полицейским чиновником? Однако ответ настоятеля Коневецкого монастыря обрисовал еще более странные обстоятельства. Оказалось, что Миллер действительно некоторое время находился в монастыре вместе с другими паломниками, посещал службы, экскурсии и выбыл из монастыря с паломнической группой, никоим образом никому не говоря о своем желании стать послушником. Неизвестно где два года странствовал неудавшийся «монах», только в 1848 г. в III Отделение был прислан запрос от настоятеля Троице-Сергиевой Лавры отца Андроника – не встречает ли ведомство каких-либо препятствий для определения Миллера в послушники Лавры. III Отделение ответило, что Миллер всегда усердно и хорошо служил, правда, умолчало о странном исчезновении его из Коневецкого монастыря. Следующая весточка от Миллера пришла менее чем через год. Прислав на имя Л.В. Дубельта письмо и именной образ Св. Леонтия, Миллер просил всесильного жандармского генерала об определении его вновь на службу. Дубельт посоветовал обратиться к церковному начальству и послал незадачливому монаху 10 рублей за образ [174] . К сожалению, дальнейшая судьба Миллера нам не известна.

В 1874 г. «по собственному прошению по состоянию здоровья» спешно уволили начальника секретной экспедиции III Отделения Константина Федоровича Филиппеуса. Зачисленный в Отделение в 1869 г. по приглашению П.А. Шувалова, он в течении пяти лет имел в своем распоряжении не только весь штат секретных агентов, но и все секретные агентурные суммы III Отделения. Вскоре оказалось, что основную часть этих сумм Филиппеус тратил на веселое светское времяпрепровождение и женщин. Не желая выносить сор из избы, начальника секретной агентуры решили уволить тихо с положенной пенсией. Но так как Филиппеус имел «значительное знакомство с лицами предосудительными и по прежней своей службе знал многие подробности по важным государственно-политическим делам», установили за ним негласное секретное наблюдение [175] .

Еще раз отметим, что подобные случаи хотя и встречались в практике III Отделения, но были крайне редки. Как справедливо отмечал все тот же Филиппеус, «…личный состав Отделения сложился своеобразно, в среде его выработались особые взгляды и предания, Отделение стало чем-то в роде монастыря и что вступая в него нужно было отрешиться от внешнего мира» [176] . И немцы играли в этом сообществе немаловажную роль. Их уровень образования, знания, аккуратность и щепетильность являлись теми качествами, которыми должны были обладать люди, работавшие в ведомстве политической полиции империи. Общее жизненное кредо чиновников-немцев как нельзя лучше выразил в своем прошении один из служащих III Отделения: «… и хотя я евангелическо-лютеранского вероисповедания и ношу нерусскую фамилию, я всей душой и телом предан русскому законному моему правительству» [177] .

Всегда было принято считать, что центральный орган политической полиции николаевской России – III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – крепко и надежно хранило свои секреты, ни одна бумага не выходила за пределы учреждения без ведома начальства, а все секретное делопроизводство концентрировалось в тайных сейфах управляющих. На самом деле, все обстояло несколько иначе. Достаточно упомянуть хотя бы историю создания архива этого учреждения, образованного спустя двадцать лет после организации самого ведомства, т. е. в 1847 г., да и то после одного курьезного случая. А именно. Государь Николай Павлович, любивший посещать различные учреждения, после очередной инспекции Государственного архива МИД спросил шефа жандармов А.Ф. Орлова о состоянии архива вверенного ему заведения. Начальник тайной полиции был в замешательстве и вызвал к докладу всезнающего Л.В. Дубельта. Леонтий Васильевич также оказался не в курсе дела и решил сам лично заняться этим вопросом. При проверке выяснилось, что законченные делопроизводством дела в каждом структурном подразделении III Отделения сваливались в беспорядке на пол, многие из них хранились также и в подвале, который во время поднятия уровня воды в реке Фонтанке часто заливался водой, секретное делопроизводство хранилось вместе с «открытыми» делами, и уж ни о каком справочном аппарате не было и речи. Немедленно был составлен всеподданнейший доклад о необходимых работах и средствах для приведения в порядок архивного делопроизводства III Отделения и спустя полгода архив по наружному виду далеко перещеголял архив министерства иностранных дел [178] . Однако потребовался ни один год чтобы привести в порядок соответствующее задачам охранения политической безопасности государства внутреннее устройство архива. Один из чиновников III Отделения вспоминал: «Несмотря на то, что в III Отделении сосредотачивались все отрасли государственного управления и все возможные дела и вопросы от самых мелких и личных до обширных государственных, дела этого Отделения велись страшно халатным образом, без всякой цели и системы, по большей части по вдохновению, по настроению минуты и злоупотреблений было множество» [179] . Об одном из таких злоупотреблений и пойдет речь в настоящем сообщении.

Накануне Рождества 1849 г. в одном почтовом ящике на Невском проспекте обнаружили странный пакет. На конверте вырезанными из газет буквами был наклеен адрес: «Его Императорскому Величеству секрет». Странный конверт тотчас доставили в дом на Фонтанке, 16. Вскрыв его, А.Ф. Орлов и Л.В. Дубельт обомлели. В конверте лежали вырезки из всеподданнейших докладов шефа жандармов с резолюциями Николая I и приложенная к ним записка, составленная из тех же что и на конверте вырезанных букв следующего содержания: «Для подарка к Новому году, Государь Император, вот новость из 3 Отделения, это очень легко получить за деньги».