Чтение онлайн

Люди творческих профессий, особенно литераторы, всегда доставляли III Отделению много хлопот. В конце 30-х начале 40-х г.г. во всеподданнейших отчетах шеф жандармов неоднократно указывал на появление в зарубежной печати недоброжелательных отзывов и статей о России. В связи с этим в 1841 г. А.Х. Бенкендорф обратился к императору с всеподданнейшими докладами, в которых предлагал способы «для отвращения многочисленного приезда в Россию бесполезных и вредных иностранцев» [62] . К числу последних были отнесены «богатые путешественники, приезжающие из любопытства», ученые, лекари, гувернеры и домашние учителя, художники всех специальностей, мелкие торговцы, «аферисты и люди среднего и низшего сословия, не имеющие определительных видов пропитания» и др. Граф Бенкендорф предлагал увеличить въездные пошлины для указанной категории иностранцев. Император согласился с мнением шефа жандармов и указал свой размер пошлин, значительно превышающий предложения Бенкендорфа. Для рассмотрения вопроса был создан Особый комитет. Он состоял из министра иностранных дел К.В. Нессельроде, министра финансов Е.Ф.Канкрина, министра просвещения С.С. Уварова, управляющего МВД А.Г. Строганова и шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа. Каждый член Комитета по рассмотрении всех представленных справок, сведений и таблиц из соответствующих запрашиваемых учреждений, должен был высказать свое мнение по упомянутому вопросу. Основательное и аргументированное мнение министра финансов Е.Ф. Канкрина повлияло на общее заключение Комитета. Например, по мнению министра, число приезжающих путешественников было невелико и они не должны были облагаться большими пошлинами, а зарубежные ученые вообще бывали у нас крайне редко и по особым приглашениям, «иногда знаменитые лица посещают Россию для ученых изысканий и было бы неудобно и неблаговидно облагать их денежным сбором, тем более, что Россия сама призывала и всячески облегчала приезд сего класса людей» [63] . Подобную точку зрения Канкрин высказал и по отношению к актерам, танцовщикам и прочим лицам, принадлежащим театру, тем более, что сам император Николай Павлович полагал эту категорию иностранцев налогом не облагать. Необходимыми для развития нашей торговли министр считал иностранных купцов, приказчиков и торговых конторщиков «по знанию ими заграничных торговых обязательств», ремесленников и мануфактурщиков, т. к. «люди сии необходимы для поддержания и успехов нашей промышленности, без них оная не только отстанет от прочей Европы, но придет в совершенный упадок…. для поддержания ремесел и улучшения оных, содействуя занятиями своими уменьшению привоза заграничных изделий. В Петербурге чрез них ремесла получили отличное развитие, но в губерниях их еще очень мало и есть значительные города, где нет даже порядочного булочника» [64] . К кондитерам, метрдотелям, содержателям гостиниц и трактиров граф Канкрин относился нейтрально. Полагая, что «люди сии не совсем лишние», он считал, что въезд их в пределы государства может быть ограничен из-за большого наплыва подобных приезжающих. Отрицательно министр финансов отзывался о лицах без определенных занятий, занимающихся контрабандой, содержательницах модных магазинов, модистках, золотошвейках, кружевницах и девицах «приезжающих для удовольствий». В результате, Особый Комитет пришел к заключению, что для большей части иностранцев увеличение пошлин будет отяготительным и что многие из них, в частности перечисленные в мнении министра финансов, «еще весьма полезны и надлежит даже поощрять приезд их в Россию». Внимая ли соображениям Комитета или по каким-либо другим причинам, но в 1843 г. было объявлено высочайшее повеление: «представить на будущее время иностранцам совершенную свободу пребывания в России, несмотря на сроки, назначенные в национальных их паспортах, если к удалению их из пределов государства не будет побудительной причины» [65] .

Чтобы найти такую причину приходилось прибегать к секретному надзору. Он устанавливался, как указывалось выше, в основном, по высочайшему распоряжению или по «сигналу», поступившему в полицейское ведомство. Так, в 1852 г. некоторые жители Петербурга были оскорблены товаром, появившимся в отдельных магазинах, которые содержали иностранцы. «Иностранцы, торгующие в Петербурге не стыдятся всевозможных средств для приобретения денег и торговля непристойностями у нас, если не в общем, то в явном ходу» [66] , – писал в III Отделение возмущенный полковник Васильев. Он называл адреса и имена содержателей магазинов, в которых видел подобные товары. В III Отделении сигналом заинтересовались и направили агентов в кондитерские и галантерейные магазины для сбора секретных сведений. На покупку образцов продукции, среди которых были пасхальные яйца, ящички с фигурками, игральные карты, картины и эстампы, агенты израсходовали 50 рублей 50 копеек. Так как действие происходило накануне Светлого Христова Воскресенья, то более всего нравственность возмущали пасхальные яйца, продающиеся в кондитерской на Васильевском острове и «у Излера в заведении минеральных вод», изготовленные вюртембергским подданным Вильгельмом Фохтом: «…на поверхности яйца изображены срамные предметы с крылышками, как бы херувимы, а внутри представлены юноша с крыльями же и взрослая девица, оба совершенно нагие и в положении, которое непристойно описать…» [67] . В галантерейном магазине Кене были обнаружены различные статуэтки из фарфора, гипса и металла, куклы, одна из которых «представляла артистку Дюпре из труппы Раппо в одной из делаемых ею фигур, но совершенно обнаженною», табакерки, портсигары, карты с эротическими картинками, порноальманахи и даже «искусственные из резины мужские уды» в количестве двух штук [68] . Магазины указанных торговцев были опечатаны, а сами они арестованы и доставлены в III Отделение. На допросе подследственные показали: Фохт, что сахарные яйца были им сделаны по заказу неизвестного лица, а Кене, что купил непристойные товары у незнакомого шкипера, и что «ввела его в заблуждение молодость и неопытность». Сообразуясь со статьями Уложения о наказаниях, а также принимая во внимание чистосердечное их раскаяние, Фохта и Кене посадили на месяц под арест, а после освобождения «подвергли самому бдительному наблюдению». Их магазины были открыты еще во время следствия, так что в финансовом плане иностранцы понесли самые незначительные убытки.

Следует отметить, что достаточно часто III Отделение ограничивалось лишь «строгим внушением», не прибегая к аресту или высылке. Известному художнику-фотографу Давиньону, снимавшему в 1845 г. в Сибири государственных преступников – декабристов и распространявшему их фотографии, была лишь «внушена вся неосторожность его поступка и взята подписка, в коей он обязался в случае нового путешествия никогда не снимать означенных преступников…» [69] . А наблюдение, установленное за «содержателем оркестра» Максом Саксом, который высказывался за республиканское правление и актером немецкой труппы императорских театров Голландом, «знающим каждую демократическую речь франкфуртских демократов тверже своей роли в Фенелле», ничего предосудительного не обнаружило [70] .

Может быть, из-за некоторой лояльности наших властей и ехали в Россию многие «затейщики, ищущие пропитания от общественного легкомыслия». В 1848 г. по ходатайству И.М. Толстого и при поручительстве чиновника III Отделения А.А. Сагтынского в Россию приехал граф Ришбург. Он, якобы, изобрел способ сохранения от порчи продуктов, не прибегая к их засолке. Наследник цесаревич Александр Николаевич, заинтересовавшись новшеством, повелел назначить для рассмотрения предлагаемого способа Комиссию в составе военного министра А.И. Чернышева, морского министра А.С. Меншикова и министра государственных имуществ П.Д. Киселева. Однако, вскоре Ришбург испросил разрешения уехать за границу для закупки и изготовления препаратов, необходимых для своего опыта. Это вызвало сомнение военного министра, почему Ришбург не привез с собой все необходимое, чтобы «не прибегать к переездам за границу и обратно в особенности при нынешних смутных в Европе обстоятельствах». А.И. Чернышев попросил III Отделение уведомить о своих подозрениях цесаревича. Однако, на всеподданнейшем докладе шефа жандармов А.Ф. Орлова Александр Николаевич написал: «предлагаемый им способ слишком важен и потому я согласен как на отправление его за границу, так и на возвращение с учреждением однакож секретного надзора» [71] . Ришбург отсутствовал за границей около полутора лет, оставив в России жену и многочисленные долги. За это время были собраны некоторые справки о графе и многочисленные высокопоставленные лица уверились, что он авантюрист. Однако, разрешение въезда по поручительству III Отделения и с высочайшего соизволения заставило Комиссию отказать графу Ришбургу в самой приличной форме: «… что как иностранец сей для производства опытов над его способом требует 90 тысяч рублей серебром на покупку необходимых препаратов и на уплату сделанных им в России долгов, то правительство, без верного ручательства в успехе опытов и в пользе последствий их, не может жертвовать столь значительною суммою… Его Императорское Величество повелеть соизволил проект не принимать» [72] . Граф остался проживать в Петербурге ив 1853 г. снова «утруждал» государя просьбою о поднесении проекта о новом способе мощения улиц. Вскоре из-за границы поступила на Ришбурга жалоба от иностранца Альбиноло, что граф выманивал у последнего деньги, представляясь поручителем российского государя. А по сведениям из Парижа, оказалось, что настоящая фамилия графа Юлий Боном и что он давно известен французскому правительству как «составитель проектов, предлагавшихся богачам и выманивающим от них деньги и что французское консульство всегда удивлялось, как подобный Ришбургу человек может быть терпим в России» [73] . В 1862 г. император Александр II повелел незамедлительно выслать Ришбурга за границу «как негодяя».

Существовала одна категория иностранцев, которая постоянно находилась под бдительным и строжайшим вниманием «государева ока» – это учителя и гувернеры. Именной указ императрицы Елизаветы Петровны Сенату от 5 мая 1757 г. предписывал: «находящихся в Петербурге и Москве в партикулярных домах иностранных наций учителей в их науках всех свидетельствовать и экзаменовать здесь в Десианс-Академии, а в Москве в Императорском университете и без такового свидетельства и аттестатов никому в домы не принимать и до содержания школ не допускать» [74] . III Отделение собирало статистику о количестве приехавших учителей и гувернеров и строго следило чтобы «оказавшиеся недостойными» и не получившие аттестаты и свидетельства не допускались до воспитания молодого поколения, а поступали на службу смотрителями или домашними служителями. В определенные годы учителям некоторых государств вообще был запрещен въезд в Россию. В 1843 г. появилось высочайшее распоряжение о запрете подобных занятий студентам Кенигсбергского университета, а в 1846 г. выходцам из Швейцарии «по случаю беспрерывных и ныне в сильной степени возникших смут в этом государстве» [75] . И все же до 50-х годов XIX века Россия еще не могла обходиться без иностранных учителей. В 1841 г. министр финансов Е.Ф. Канкрин указывал, что ограничить приезд воспитателей и учителей «значило бы затруднить воспитание детей, устранить нас от совершенного движения полезных наук, воспрепятствовать познанию языков» [76] . Ситуация стала меняться в пореформенный период. Уже в 1861 г. III Отделение во всеподданнейшем отчете констатировало малое количество приезжающих к нам иностранных учителей и воспитателей, «помещики и дворяне, занятые своим делом, не решались вызывать из-за границы дорогих иностранцев, чтобы не увеличить этим расходы, а также стали отдавать предпочтение русским учителям» [77] .

«Спокойствие и вялость общественного духа» 50-х годов сменилась резким оживлением общественного движения в пореформенный период. Оно становилось все радикальнее, многочисленнее и организованней. В связи с этим деятельность политической полиции переориентируется на охранение политической безопасности. Теперь наблюдение ведется уже не за изготовителями эротических фигурок и непристойных сахарных яиц, а за проникновением из-за рубежа запрещенных изданий и «адских машин». Наблюдение за иностранными гражданами приобретает новый ракурс.

Тема иностранцев в России настолько обширна и многообразна, что авторы позволили себе лишь слегка прикоснуться к этой проблеме, используя материалы высшего органа политического надзора XIX века – III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Структура III отделения предполагала, что каждая из пяти имевшихся в этом учреждении экспедиций должна ведать определенным спектром проблем. Надзор «за направлением, духом и действиями» религиозных сект был возложен на 2-ую экспедицию.

В сфере внимания тайной полиции постоянно находились раскольники. Руководители III Отделения неоднократно указывали на недопустимость огульного преследования сект и необходимость проявления крайней осторожности в вопросах веры. В 1836 году управляющий III отделением Л.В. Дубельт был назначен членом Секретного комитета о раскольниках, что давало «высшему наблюдению» возможность еще «ближе следить за ходом раскольничьих дел». Уже через год он мог сделать следующий вывод: «Вредно и даже опасно для правительства иметь в различных краях государства значительные массы людей недовольных и стесненных в исполнении обрядов своего верования», которые при каких-либо неблагоприятных для властей обстоятельствах могут сделаться орудием неблагонамеренных лиц (недаром многие революционеры в своих планах делали ставку на раскольников). Не высказываясь в пользу полной свободы раскольников, он полагал, что следует лишь строго наблюдать, чтобы они не совращали никого в раскол и не уклонялись от своих обязанностей к местной администрации, а в остальном на них надо распространить те же правила, «коими правительство наше руководствуется в отношении всех других исповеданий, не только христианских, но и магометанского и даже еврейского» [79] .

В 1841 г. III отделение снова подчеркивало, что «меры, предпринимаемые против раскольников духовенством», не останавливают их, но, напротив, ожесточают, превращая в опасных врагов государства. Неразумно было загонять в подполье исправных налогоплательщиков, обладавших немалыми богатствами и поставлявших солидную часть рекрутов. Удалившись из пределов Отечества, они могли бы составить счастье «соседственных нам держав». Из «частных донесений» тайной полиции стало известно, что наших раскольников охотно бы приняли в Пруссии, правительство которой готово позволить им беспрепятственно совершать богослужение и строить храмы. В этих льготах III отделение видело причину частых побегов крестьян-раскольников из некоторых имений Витебской и Могилевской губерний [80] .

Политика по отношению к раскольникам была одним из тех вопросов, в котором духовная и светская власть никак не могли найти общего языка. Потребовалось ввести в Комитет о раскольниках министра государственных имуществ П.Д. Киселева, чтобы преодолеть перевес «духовных членов комитета, мало способных к государственным соображениям и одушевляемых религиозным фанатизмом», и получить возможность вести дела с должной терпимостью и беспристрастием [81] . III отделение усматривало в гонениях на старообрядцев со стороны православного духовенства ярчайший пример превышения его полномочий, от которого недалеко и до покушения на прерогативы верховной власти. «…Внушают даже, хотя и весьма тайно, – с тревогой замечали руководители политической полиции, – что Синод равен властью Государю и что даже Сам Помазанник Божий должен покоряться Синоду». Не ускользали от внимания тайной полиции и столкновения различных течений внутри самого «духовного управления», к примеру между обер-прокурором Святейшего Синода Н.А. Протасовым и его предшественником на этом посту А.Н. Муравьевым, возглавившим «фанатиков православия».

Усилиями «высшего надзора» вскрывались различные злоупотребления в «духовном ведомстве». В III отделение поступало огромное количество доносов, жалоб, просьб самого разного характера. Следует подчеркнуть, что императорская канцелярия не являлась судебной инстанцией, III отделение лишь принимало жалобы, давало ход прошениям, «сигнализировало наверх» о беспорядках и происшествиях. Большей частью дела попадали туда от «подлежащего начальства». Например, в комиссию по принятию прошений поступает анонимная жалоба ростовских обывателей на предосудительные поступки архимандрита Спасо-Яковлевского монастыря Иллариона, наместника Нифонта и казначея Игнатия; статс-секретарь передает ее в III отделение. Шеф жандармов приказывает начальнику Ярославского губернского жандармского управления разобраться; последний направляет в Ростов штабс-капитана для негласного расследования. Собранные сведения, подтверждающие донос, – о пьянстве и разврате указанных лиц, их нерадении при отправлении богослужений и денежных упущениях – сообщаются для дальнейших распоряжений обер-прокурору Синода.