Об Илье Эренбурге (Книги. Люди. Страны)
Шрифт:
С конца мая по начало августа 1926 года Эренбург ездил по России и в Ленинграде повидался с Тихоновым. Их отношения стали еще более дружескими. По возвращении во Францию написано следующее, едва ли не исповедальное, письмо:
не сердитесь, если это письмо будет лишено должной связанности. Я пишу Вам на пароходе — мы плывем уже 14-ый день и нет ничего более крепкого — для уничтожения и воли и логики, нежели это синее изобилие, льющееся в иллюминаторы и в глаза. Правда, внутри остается отчужденность, недоверие — слишком я чужд сейчас этому не раз прославленному началу — гармонии. Такое море создало Ренессанс и аперитивы. А когда под утро я шел московскими переулками с Тверской на Смоленский рынок, кричали коты, было призрачно светло, били беспризорных и стояла русская условность — любовь, дешевая
И помимо личной привязанности, так я повторяю Ваше имя.
Пришлите мне обязательно новые Ваши стихи. Я побывал на Кавказе и (хоть недолго) в Турции [1731] . Были часы, когда с Вами я мог без натяжки разделить страсть к Востоку. Однако, об этом в другой раз.
Не забывайте!
1730
Реакция на слова Шкловского 1923 г.: «У евреев базарная, утомительная кровь. Кровь Ильи Эренбурга — имитатора» ( Шкловский В.Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 200; эту книгу Эренбург считал лучшей у Шкловского — см.: ЛГЖ. Т. 1. С. 428).
1731
Об этом путешествии см. очерки Эренбурга «Грузия» и «Глазами проезжего» в книге «Белый уголь, или Слезы Вертера» (Л., 1928).
1732
П1. С. 500.
Это письмо Тихонов получил не скоро, и пришло оно на пару с еще одним:
Письмо, написанное на пароходе, преспокойно высадилось на сушу и — контрабандой — пробыло две недели в моем кармане во Франции. Отсюда — медлительность в ответе. Сегодня (дождь, еду в Париж, нужно работать и т. д.) я нашел его и отсылаю. Я успел за это время побывать в Испании, хоть недолго, зато вполне авантюрно, т. е. без визы, благодаря доброте пограничника и своему легкомыслию [1733] . Будь я один, я добрался бы до Барселоны. Жаль было поворачивать назад во Францию — кроме России Испания единственная страна, где „couleur local“ [1734] — душа, а не приманка для английских туристов.
Пишите!
1733
См. об этом главу «Сео де Урхэль» в очерке Эренбурга «Глазами проезжего» (1926).
1734
Местный характер (франц.).
1735
П1. С. 503–504.
Затем в переписке наступил годовой перерыв. За это время у Тихонова в ленинградском издательстве «Прибой», где верховодили Серапионы Федин, Груздев и Слонимский, вышла новая книга стихов «Поиски героя», и он послал ее почтой Эренбургу, надписав так:
«Старому путешественнику — дорогому другу Илье Григорьевичу Эренбургу с искренней любовью.
Ей богу — мы умеем смеяться. Когда же за нами в лесу густом Пускают собак в погоню, Мы тоже кусаться умеем — притом Кусаться с оттенком иронии [1736] .1736
В опубликованных стихах Тихонова не отыскалось этой строфы; в любом случае она, будучи обращенной к Эренбургу, чье положение на советском издательском поле становилось с каждым годом все более затрудненным, многозначительна.
1737
Озеро на Карельском перешейке.
В том же году Госиздат выпустил сборник из трех поэм Тихонова («Красные на Араксе», «Лицом к лицу» и «Дорога»), отправленный в Париж с надписью: «Прекрасному Илье Григорьевичу Эренбургу с искренней любовью. Ник. Тихонов. 1927. Ленинград». Обе тихоновские книжки Эренбург тогда переплел — такими они и сохранились [1738] . Сохранилось и ответное письмо 1927 года:
Еще раз спасибо за прекрасную книгу [1739] . Я прочел ее вчера снова. Вот, что мне хочется сказать Вам: книга эта (впрочем, как и Ваши прежние — в этом ее основная преемственность) саморазбиранье и объятие всего отсюда. Чрезмерно богатый материал ослабляет вас, т. е. к стихии чисто поэтической примешивается столько воли, действия, ума, характера, что слово скачет от деспотических высот иных строк до полного подчинения. Так мог писать Гомер или поэт „chanson de geste“ [1740] . Современный материал часто не выдерживает этого. Я думаю, что если бы Вы написали героический роман (прозу!), то кроме — верю! — хорошего романа, Вы получили бы раскрепощение стиха от этого избытка и напряженности [1741] . Впрочем, все это не дефекты, а свойства. Стихи Ваши очень хороши. Особенно люблю я путевой дневник. Мы вернулись в Париж и я возвратился к моему „Лазику Ройтшванецу“ [1742] .
Очень обидно, что не могу переслать Вам здешнего издания „В Проточном переулке“ [1743] (московское — обкорнанное). Читали ли Вы эту книгу?
Когда будет досуг, напишите о себе и о других.
1738
Архив автора.
1739
Возможно, Эренбург благодарил за нее в несохранившемся письме или, скажем, в дарственной надписи Тихонову на какой-либо своей книге; здесь речь идет явно о «Поисках героя».
1740
Эпос (франц.).
1741
Тихонов действительно вскоре начал писать прозу (не романы, конечно, а нечто среднее между рассказами и очерками), но она сохраняла дефект, все более свойственный его стихам: экстенсивность. Расширяясь на восток, география его путешествий порождала устойчивый литературный поток, привлекая внимание читателей лишь сюжетами, а не глубиной содержания и новизной формы.
1742
Работа над очередным романом Эренбурга «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» была прервана летними каникулами автора.
1743
Эренбург И.В Проточном переулке. Париж, 1927. Обложка работы К. Тейге и О. Мрквички.
3. «Рискованный человек»
1927-й год был для Тихонова урожайным; третья книга, которую он послал Эренбургу, — «Рискованный человек» — была прозаическая: сборник из восьми рассказов. Действие их происходит на Востоке — в Туркмении, в Бухаре, в Баку, Тифлисе, Эривани, в Персии [1744] ; их центральные герои — русские, окруженные восточным бытом и восточными персонажами. Книга произвела на Эренбурга сильное впечатление [1745] , но когда он стал писать о ней конкретно, то выделил лишь один, действительно лучший, литературно самый свежий, свободный от конъюнктурности рассказ [1746] (без басмачей) — и не страдающий, как другие, многословием: «Чайхана у Ляби-хоуза». Рассказ с впечатляющей картиной душной бухарской ночи, с емко выписанным образом нищего еврея-дантиста, заброшенного судьбой далеко на Восток. Читая книгу Тихонова, Эренбург, несомненно, вспомнил о своем рассказе «Веселый Паоло», где действие происходило в Тифлисе в 1926 году: сходный восточный колорит, но без русских — жизнь изнутри, и ситуация совсем не такая, как у Тихонова: политически острая и злободневная. «Веселый Паоло» был отправлен в «Новый мир» в ноябре 1927 года, потом перекочевал в «Прожектор», в итоге ни редактор «Нового мира» В. П. Полонский, ни Бухарин, редактировавший «Прожектор», не рискнули его напечатать [1747] . Теперь Эренбург работал над новыми рассказами, не связанными с Востоком, но читать тихоновскую прозу ему все равно было интересно. Отклик Эренбурга послан из Гренобля, куда И. Г. на короткое время приезжал:
1744
Место действия неопределенно только в одном рассказе, где много русских героев (это, по существу, повесть из 20 главок, давшая книге название).
1745
В этом впечатлении Эренбург был не одинок. Рассказы Тихонова, впервые печатавшиеся в «Звезде» (1927, № 5), тогда же читала Ахматова. П. Лукницкий записал 1 июня 1927 г. ее отзыв: «„Бирюзовый полковник“ Тихонова понравился. Считает, что очень много прекрасных мест» (Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. С. 167). Это, кажется, единственный, судя по воспоминаниям мемуаристов, отзыв Ахматовой о сочинениях Тихонова.
1746
«Если бы не мы, — говорит герой, — если бы не революция, здесь бы ничего не было — стены, глина, жара или бы сидели англичане», — это единственная политическая формула в рассказе. Заметим, что, кроме стен, глины и жары, ничего в тот момент и не было в Бухаре, как, впрочем, не было и англичан…
1747
Подробнее об этом см. в наших публикациях: Вопросы литературы. 1999. № 1. С. 306–307; Фрезинский Б.Писатели и советские вожди. М., 2008. С. 174–175.
«29 января <1928>.
Дорогой Тихонов, спасибо за книгу [1748] , не только за то, что послали ее (Вашу дружбу я ценю и чту), но и за то, что Вы ее написали. Это прекрасная книга!Все Ваши качества, которые в стихах оставались ясными только для
Немецкое издательство „Malik Verlag“ [1751] на днях спрашивало меня, что я им могу подготовить из новых русских книг для перевода. Я указал „Риск<ованного> человека“. Пошлите им экземпляр. Это серьезное и<здательств>во, и я думаю, что они возьмут книгу.
Вышла в Париже моя новая книга „Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца“. Жду оказии, чтобы и Вам послать.
Напишите, где Вы и что делаете.
1748
Сборник рассказов Тихонова «Рискованный человек» (Ленинград, 1927).
1749
Обозвав вспрыгнувшего на него кота «азиатом», русский герой сбрасывает его с колен.
1750
Об этой книге («Рассказы»), вышедшей в ленинградском «Прибое» в 1928 г., см. в первой части — «Книги»: «Проза Ильи Эренбурга 1920-х годов». Слова о близости их к рассказам Тихонова — большая натяжка.
1751
Издательство «Malik Verlag», которым руководил приятель Эренбурга Виланд Герцфельде, включило рассказы Тихонова в антологию «30 новых рассказчиков новой России» (1931).
1752
П1. С. 556.
В те годы Эренбург уже не писал рецензий — для «Рискованного человека» Тихонова и «Заката» любимого им Бабеля было сделано исключение, причем рецензии написаны специально для парижского журнала «La revue europ'eenne»; они появились в разделе «Lettres russes» [1753] и по-русски никогда не публиковались. Рецензию на «Рискованного человека» приводим в обратном переводе И. И. Эренбург, т. к. рукопись ее не сохранилась.
Имя Тихонова было абсолютно не известно французам, и разговор о его прозе Эренбург начал с упоминания о стихах:
1753
La revue europ'eenne. 1928. № 5. Р. 530–535.
«Николай Тихонов — лучший поэт молодого поколения. Он появился после Гражданской войны, когда люди, только что державшие в руках винтовки, относились к печатному слову с иронией. Его первые баллады о революции, о новом человеке, грубом и твердом:
Гвозди бы делать из этих людей,
Крепче бы не было в мире гвоздей.
Но уже вскоре он отказался от столь легких тем. Дыхание его стихов осложнилось, стало стесненным, почти мучительным, как дышит человек, взбирающийся на гору. В них вошли вершины Кавказа, смех комсомольцев, море аллитераций. Последний его сборник озаглавлен „Поиски героя“.
Теперь Тихонов напечатал первую свою вещь в прозе: „Рискованный человек“. Он не нашел героя, но герой нашел его. Сюжет этой книги Восток — Бухара, Азербайджан, Армения, а вернее, русский человек в мире, который ему дик и в то же время — глубоко сродни. Рассказ „Чайхана у Ляби-хоуза“ — один из лучших в нашей послереволюционной литературе. Это — знойная душная ночь в старой Бухаре, где перемешаны советская статистика, кровавая месть, казино с рулеткой и дряхлые муллы. Переплетены многие судьбы: командированный русский, старик басмач, укравший и собравший деньги, чтобы купить женщину, гид, говорящий по-русски, потерявший состояние и повстречавшийся со своим обидчиком. Плюс старый еврей, дантист, которому все время хочется пить, а у него нет денег на бутылку боржоми, и он ищет, кто бы ему составил компанию. Затем кот и мыши, удравшие из мышеловки. В начале страсть, потом сытая лень. Наконец, убийца. Душный, безжалостный климат и безграничная покорность созданы не географией. Это — климат душевный, и старая Бухара легко может встретиться в Ленинграде. Потому книга Тихонова отличается от „восточных“ сочинений французов и англичан. Они, дивясь экзотике, восторгаются ею либо возмущаются. Тихонов же не должен пересекать ни границы своей страны, ни свои собственные. Эта граница — в нем самом, в его сердце русского человека. Она была установлена до того, как построены минареты Бухары. Это ограничение перманентно.
В рассказах, как и в стихах, Тихонов остается романтиком. Он презирает пропорции и плюет на традиционную благопристойность наших литераторов. Если жизнь кипит новостями, самовары шумят, поют, а возведение гаража описывается с чеховской тоской („мы увидим небо в алмазах“), значит — Тихонов не обманул ожиданий. Он показал, что промозглый ветер и патетика Октября, ночной дым над Варшавой могут быть открыты всюду — в ужимках экзальтированного дервиша, в духоте азиатских базаров, в жалкой страсти старого банковского клерка, в последней позе банкрота небезызвестного Энвер-Паши [1754] , даже в кошке, даже в землянике.
Словом, эта мужественная книга о патетичной тяжеловесности нашего времени для читателя — кислородная подушка» [1755] .
1754
Энвер-Паша (1881–1922) управлял Турцией в годы Первой мировой войны, в 1918 г. бежал из страны, примкнул к бухарским басмачам и был убит в бою с красноармейцами.
1755
Архив автора.
По-видимому, вместе с «Рискованным человеком» Тихонов прислал и письмо, поскольку 3 февраля 1928 года Эренбург сообщил В. Г. Лидину в Москву: «С моим „Лазиком“ дела плохи. Тихонов пишет, что Главлит не одобряет. Попробую еще прибегнуть к героическим мерам» [1756] .
Следующее, короткое послание Эренбурга — несколько строчек в коллективной открытке, отправленной Тихонову. Это произошло 11 августа 1928 года в берлинском винном погребке «Schwenske’s weinstuben», где собрались по случаю приезда Ильи Александровича и Татьяны Кирилловны Груздевых [1757] . Присутствовало 7 человек — помимо самих Груздевых и Эренбургов были: писатель Овадий Савич (путешествуя в то лето вместе со своими друзьями О. Савичем и Р. Якобсоном по Словакии, Эренбурги возвращались в Париж через Берлин), поэтесса Вера Лурье, влюбленная в Л. М. Козинцеву (эмигрировав в 1922 году из Питера, Лурье успела познакомиться на берегах Невы и с молодыми Серапионами, и с Островитянами), а также писатель Роман Гуль [1758] . Груздевы знали, что путешествовавший по югу Тихонов вскоре должен был прибыть в Новороссийск — туда и адресовали коллективное послание.
1756
П1. С. 557. Под «героическими мерами» Эренбург имел в виду обращение к Н. И. Бухарину, которое в данном случае не помогло.
1757
Серапионову брату И. Груздеву Тихонов посвятил стихотворение «Махно» в книге «Брага» (1922).
1758
В воспоминаниях «Я унес Россию» Гуль пишет о встречах с Груздевым, но, разумеется, не вспоминает об этом вечере — он был дружен с Эренбургом, много и хвалебно писал о нем, а впоследствии крепко рассорился и в мемуарах соответственно и обильно «исправлял» историю былых отношений (Эренбург в таких случаях предпочитал глухое молчание — имя Гуля не упоминается в «Люди, годы, жизнь»).
Открытку с видом кабачка «Schwenske’s weinstuben» (Берлин, Ранкештрассе, 4) первым заполнил Груздев: «Дорогой Коленька! Вот мы собрались, пишем тебе, думаем о тебе, спорим о тебе. Вообще целый акафист. Потрясайся! Твой Илья».
Затем жена Эренбурга (Л. М. вела свою переписку с Тихоновым, а приветы посылала ему, едва покинув Питер в 1924 году — в письме Шкапской: «Если встретите Тихонова, передайте ему привет»; тогда, впервые увидев Л. М., Тихонов испытал душевное волнение — возникшее чувство оказалось сильным и прочным, и об этом здесь еще пойдет речь): «Милый Николай Семенович, тут про Вас рассказывают и мне очень хочется Вас видеть. Спасибо за приветы. Приезжайте в Париж. Обязательно. Ваша Л. Эренбург».
Приглашение в Париж (Тихонову довелось воспользоваться им лишь однажды — в 1935-м) подтверждал и Эренбург: «Вспоминаем Вас с нежностью. Приезжайте в Париж, обещаю экзотику ничуть не меньше туркестанской. Ваш И. Эренбург».
Затем следовало пылкое послание Т. К. Груздевой:
«Коленька, милый мой, вспоминаю тебя здесь часто, часто. Помнишь ли ты обо мне. Это лирическое. Наверное общество Эренбурга. А жена его — ты прав — прелесть. Вкус у тебя верный. Целую твоя