Об Илье Эренбурге (Книги. Люди. Страны)
Шрифт:
Далее приписка:
«2 ч. ночи. Сидим в этом ресторане — вот топография
1759
М. К. Неслуховская (1892–1975) — жена Тихонова.
1760
Первый и шестой рассказы из «Рискованного человека».
Следующим письмом Эренбурга стал ответ на послание и книгу Тихонова «Поэмы» [1761] (М.; Л., 1928), надписанную так: «Илье Григорьевичу и Любовь Михайловне Эренбург с неизменной любовью. Н. Тихонов. 1928. Декабрь. В общем, зима 10 число» (была еще и кокетливая приписка под напечатанной на фронтисписе наппельбаумовской фотографией автора: «Это не я. Это для красоты поместили мексикан<ского> генерала Хуэрту — я тут непричем. Возьмите меня под защиту. P. S. За обложку тоже извиняюсь»). В письме Тихонова наверняка, как и раньше, речь шла о современной поэзии и, возможно, негативно упоминался Маяковский. Критическая фраза Эренбурга о последних стихах Маяковского, скорей всего, связана с этим [1762] .
1761
Тихонов Н.Поэмы. М.; Л., 1928; в книгу вошли «Выра» (1927), а также известные Эренбургу «Красные на Араксе», «Лицом к лицу», «Дорога» и «Шахматы».
1762
Еще в 1922 г. Эренбург восторженно относился к новым стихам Маяковского; после встречи с ним в Берлине И. Г. писал Шкапской 30 октября 1922 г.: «Большой поэт. Огромный глыбистый человек» (П1. С. 213); явное неприятие новые стихи Маяковского начали вызывать у Эренбурга в основном с 1927 г. Тихонов вообще не принимал Маяковского; еще в 1925 г. Пастернак написал ему: «Вы всегда несправедливы к Маяковскому» (Пастернак Б.Собрание сочинений: В 5 тт. Т. 5. М., 1992. С. 171).
спасибо за книгу и за хорошее Ваше письмо. Кроме дружбы радость его редкую вдоволь определяет география отправителя. Не думайте, что Европа легко мне дается. Маяковский пишет теперь плохие стихи. Кажется случайно он написал настоящую строфу и разумеется ее не напечатал. Вот она: „я хочу быть понят родной страной, а не буду понят, что ж, по родной стороне пройду стороной, как проходит косой дождь“ [1763] . Ну вот, на „что ж“ не всегда хватает человеческой силы. Я не знаю, выйдет ли мой „Заговор“ [1764] , прочтете ли Вы его. Я писал эту книгу честно. Что теперь делать, не знаю. Я Вам завидую. Не только молодости, но и тому, что Вы поэт. Это иногда дело возраста, иногда же сверхъестественное дело. Кроме того Вы начинаете писать прозу. Вы пишете ее изумительно. Я чувствую, что натянутость интриги еще не давит Вас. Мне трудно стало жить с вымышленными людьми, других нет, другие газета. Поэтому у меня стопы бумаги, два пера паркера, капризный норов и ни черта не написано. Может быть я весной приеду к Вам [1765] . А Вы молодец. Ваши рассказы великолепны и остается одно: роман. Вы моложе, крепче и как-то органичней нашего собачьего поколения. Может быть, Вы снова в такой то раз докажете, что снашиваются люди, а не формы и что не только вещи — понятья, чувствования куда долговечней нас. Не забывайте обо мне и хоть изредка пишите: большая радость Ваше письмо.
1763
Цитируется неточно; приведя эти строки в мемуарах «Люди, годы, жизнь», Эренбург написал о Маяковском с риторикой оттепели: «Он зачеркнул эти строки, найдя их чересчур чувствительными. А родная страна его поняла, поняла также выброшенные им прекрасные стихи» (ЛГЖ. Т. 1. С. 272).
1764
Имеется в виду написанный в феврале — мае 1928 г. роман Эренбурга о французской революции и о Бабефе «Заговор равных», выпущенный издательством «Петрополис» (Берлин; Рига) в декабре 1928 г. В СССР в 1928 г. были напечатаны лишь фрагменты романа («Прожектор», № 26, «Красная новь», № 11–12); полностью опубликован впервые в 1964 г. ( Эренбург И.Собрание сочинений: В 9 тт. Т. 3. М., 1964).
1765
Поездка Эренбурга в СССР осуществилась лишь в 1932 г.
1766
П1. С. 580–581.
Этим письмом, по существу, завершается переписка. Во всяком случае, прочитав в 1930 году в «Красной нови» очень понравившиеся ему очерки Тихонова [1767] , Эренбург написал не автору, а Елизавете Полонской: «Если видишь Тихонова, скажи ему, что его очерки „Белуджи“ прекрасны. Это единственное значительное из нашей письменности за последние месяцы» [1768] . Передано это было Тихонову наверняка, но никакого письменного отклика от него не последовало.
1767
Красная новь. 1930. № 9–10. С. 94–101.
1768
П1. С. 600.
4. Роковые тридцатые. Литературная окаменелость
Переписка неслучайно оборвалась в пору, когда практически сформировалась сталинская диктатура. В 1929 году Тихонов уже ни в чем не противоречил власти и ничем ее не огорчал (кто бы мог поверить, что в 1922-м он писал о себе: «Сидел в Чека и с комиссарами разными ругался и буду ругаться <…>. Закваска у меня анархистская, и за нее меня когда-нибудь повесят» [1769] )… Тихонов до конца дней сохранял запал неутомимого рассказчика, был прост в общении, но уже с той поры, как черт ладана, избегал неправоверных граждан. А Илья Эренбург, лишившись пусть и не всегда срабатывавшей, но несомненно мощной «крыши» [1770] , обрел тогда статус, по существу, неправоверного гражданина СССР. Его положение на книжно-журнальном рынке Советского Союза стало никаким: новые книги либо запрещались, либо печатались изуродованными цензурой. Жить приходилось на ненадежные деньги от европейских переводов своих книг (Европа уже вступала в пору жесточайшего международного кризиса). Беда его заключалась в том, что он не мог писать «в стол». Дело не в деньгах, хотя и это важно. Эренбург считал, что пишет сегодня о сегодня и для сегодня и, возможно, не очень-то верил в долговременную прочность написанного. Иначе говоря, ему необходим был читатель, а главный читатель жил в СССР [1771] . Лишиться его — означало литературную смерть, равносильную самоубийству. Эренбург пытался найти выход, энергично искал такие темы, которые позволили бы ему печататься на родине, сохранив в рамках избранных сюжетов определенную внутреннюю свободу (мера этой свободы временами превращалась в фикцию).
1769
Литературные записки. Пг., 1922. № 3. С. 29.
1770
Эренбурга знали (по Парижу и Вене) В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, еще гимназистом он подружился с Н. И. Бухариным.
1771
Отношения Эренбурга с эмигрантской печатью к тому времени окончательно испортились.
К 1929 году сошла на нет почти вся его дружеская переписка с СССР. Разве что московский приятель В. Г. Лидин [1772] оставался надежным адресатом еще несколько лет. Из эренбурговских писем ему: «Дела мои дрянь. Вот уже семь месяцев не получаю из отечества ни копейки» (начало сентября 1929 года) [1773] ; «Я все еще работаю, хотя неизвестно зачем. У нас меня не печатают. Нет ни любви, ни денег. Года же проходят и все начинает основательно надоедать. Выстрел Маяковского я пережил очень тяжело, даже вне вопроса о нем. Помните наш разговор о судьбе нашего поколения? Ну вот» (27 апреля 1930 года) [1774] . И еще строчки из письма Савича к Лидину: «Зубы лежат на полке и стучат о полку. Рядом лежат эренбурговские и тоже стучат. Стучит весь Монпарнас» (24 декабря 1931 года) [1775] . Вот тогда, в конце 1931 года и было принято Эренбургом нелегкое и ответственное решение стать «советским писателем».
1772
Отношения с веселым остроумцем (в жизни) В. Г. Лидиным стали особенно дружескими после совместного отдыха в Бретани в 1927 г.
1773
П1. С. 588.
1774
Там же. С. 594.
1775
Фотокопия; архив автора.
Однако Эренбург продолжал жить в Париже, а с 1934 года писать за границу стало для советских граждан смертельно опасным, и, понимая это, И. Г. ограничивал себя исключительно деловой, точнее — официальной перепиской (да и напряженная работа корреспондента «Известий» почти не оставляла свободного времени на письма друзьям [1776] ).
Не переписываясь, советские писатели Эренбург и Тихонов регулярно встречались в Питере, в Москве, даже в Париже. Эренбург продолжал дарить Тихонову свои новые (с 1933 года уже советские) книги, а иллюстрированные сборники своей прозы (их выпускало «Издательство писателей в Ленинграде») Тихонов присылал Л. М. Эренбург, которая в те годы увлеченно занималась книжной графикой (в тридцатые годы возобновился ее «роман» из Парижа с советскими издательствами — было много проектов, немало работ она исполнила, но издать, кажется, удалось лишь книгу Ольги Форш «Под куполом» [1777] ). Вот известные мне дарственные надписи Тихонова: «Милая Любовь Михайловна я очень хочу, чтобы Вы прочли внимательно этот рассказ. Ваш Н. Тихонов. 1930» (на «Анофелесе» с рисунками В. М. Конашевича); «Всегда чудесной Любовь Михайловне с глубочайшим уважением. Старый бродяга, раздираемый страстями, достойный презрения Н. Т. 1933» (на сборнике трех рассказов «Клятва в тумане» с рисунками К. И. Рудакова).
1776
Переписка с Полонской приостановилась, например, еще в 1931 г., с Лидиным — в 1933-м.
1777
Форш О.Под куполом. 5-е изд. Л., 1933. Суперобложка и рисунки в тексте художника Л. Козинцевой. Тихонов, разумеется, знал об этой работе и потому еще, что дружил с Форш, а редактором книги был И. Груздев.
В июне 1935 года в составе советской делегации Тихонов приехал на Парижский антифашистский конгресс писателей; следующим же утром он пешком отправился к Эренбургам, ориентируясь по старинной карте Парижа эпохи Наполеона III («Мне открыл дверь изумленный моим неожиданным появлением Илья Григорьевич. Тут же была его жена, милая и добрая Любовь Михайловна, и две собаки…» [1778] ). В Париже Тихонов общался не только с Эренбургами, но и с их близкими друзьями — Савичами, Путерманом. А. Я. Савич вспоминала:
1778
«Устная книга» ( Тихонов Н.Собрание сочинений. Т. 6. М., 1986. С. 107). В этом рассказе Тихонов перепутал Монпарнасский вокзал, возле которого жили Эренбурги, с Северным, на который советская делегация прибыла в Париж.
«Николай Семенович Тихонов упивался Парижем, ходил ночью по городу, был настроен безумно лирически, писал изумительные стихи (некоторые из них посвящены Л. М.; они еще не все напечатаны). Он даже как-то отделился от нашей делегации и почти все время проводил с Эренбургами и с нами. Его „Парижская тетрадь“ [1779] рождалась на наших глазах…» [1780] .
По-видимому, это состояние поэтической взволнованности Тихонова явственно ощущалось. Марина Цветаева, познакомившаяся тогда с Тихоновым в Париже, писала ему в Ленинград (июль 1935 года): «У меня от нашей короткой встречи осталось чудное чувство. Я уже писала Борису (Пастернаку. — Б.Ф.). Вы мне предстали идущим навстречу — как мост, и — как мост заставляющим идти в своем направлении» [1781] …
1779
Цикл, посвященный Л. М. К<озинцевой> (непосредственно к ней обращено стихотворение «Художнице, рисовавшей астурийских шахтеров»), вошел в сборник Тихонова «Тень друга» (М., 1936).
1780
Савич А. Я.Минувшее проходит предо мною… / Авторизованная машинопись; архив автора.
1781
Цветаева М.Собрание сочинений; В 7 тт. Т. 7. М., 1995. С. 552.
Между тем на Эренбурга поэтическая взволнованность Тихонова в 1930-е годы уже не производила прежнего впечатления (совершенно безотносительно к тому, что и кто был причиной этой взволнованности — подчеркнем это ответственно). Ощущение Тихонова как надежды русской (тогда говорили — советской) поэзии [1782] у Эренбурга иссякло: Тихонов не только не шел вперед, но хорошие стихи становились у него все большей редкостью. Недаром его последняя поэтическая книга, которую Эренбург хвалил, — «Поиски героя». В 1940-е годы осознанная многими деградация Тихонова-поэта полностью подтвердила точность ощущения Эренбурга десятилетней давности. Не надо думать, однако, что уже в 1930-е годы это было очевидно и широко осознанно. В 1937 году Пастернак писал Тихонову о книге «Тень друга»:
1782
Это ощущение тогда разделяли многие, соответствующий список весьма значителен и вес о м.
«Я давным-давно не испытывал ничего подобного… Где и когда, в какие непоказанные часы и с помощью какой индусской практики удалось тебе дезертировать в мир такого мужественного изящества, непроизвольной мысли, сгоряча схваченной, порывистой краски. Откуда это биение дневника до дерзости непритязательного в дни обязательного притязанья…» [1783] .
Все дальнейшее сугубо биографично.
В конце 1937 года Эренбурги приехали ненадолго в Москву (почти полтора года И. Г. был и оставался военным корреспондентом «Известий» в Испании). Оказавшись неожиданно для себя в эпицентре террора, Эренбург перед бухаринским процессом был лишен зарубежного паспорта. Настойчивое (дважды) обращение к Сталину непредсказуемо позволило вернуться в Испанию, но уезжал Эренбург (в мае 1938 года, через Ленинград) в крайне тяжелом психологическом состоянии. Н. С. Тихонов поехал проводить Эренбургов до финляндской границы [1784] , что требовало по тем временам мужества — уверенности, что Эренбургов не арестуют в дороге, не было никакой [1785] (мужество, понятно, диктовалось влюбленностью). Эренбург, очень критично относившийся к Тихонову в послевоенное время, это признавал. Вот свидетельство художника Б. Г. Биргера, который в 1960-е годы часто навещал Эренбургов и о многом с ними беседовал:
1783
Пастернак Б.Собрание сочинений. Т. 5. М., 1992. С. 370. Откровенная деградация Тихонова-поэта, ставшая очевидной к концу войны, совпала по времени с важным переосмыслением Пастернаком своего отношения к советской системе, деградировавшей после 1920-х гг. столь же откровенно, и в 1945 г. он писал Н. Я. Мандельштам: «Не только никаких Тихоновых и большинства Союза нет для меня и я их отрицаю, но я не упускаю случая открыто и публично об этом заявить» (Там же. С. 434).
1784
Рассказано И. И. Эренбург и А. Я. Савич.
1785
Из опубликованных в последнее десятилетие документов очевидно, что НКВД давно разрабатывало впрок «дело» Эренбурга, ожидая команды на арест писателя.