Чтение онлайн

Но в последнее время Ынсок начал по-настоящему наслаждаться этой работой. Ему стало казаться, что даже болезнь связок ему дали, чтобы однажды он встретил дорогих сердцу людей. И он чувствовал искреннюю благодарность за это.

Тихим утром он открыл дверь «Изумительного ланча», и тут же раздался звон дверного колокольчика. Рыбка дернулась, словно взлетела в лиловое небо. Ынсоку нравилось глядеть на этот колокольчик.

— Мистер Доставщик, вы уже приехали?

Из кухни появилась Кымнам в белом платке с маргаритками. Сегодня ее уши опять украшали маленькие жемчужные сережки. Кымнам не изменяла своему излюбленному стилю.

— Здравствуйте! Вам пять упаковок, верно?

— Ты опять привез все разом? Ишь какой. А когда тут работала Чони, заезжал и по три раза в день, — поддела Ынсока Кымнам.

— А, ну тогда просто…

— Просто что? Тогда ты хотел почаще видеться с Чони, верно?

При одном упоминании этого имени у Ынсока краснели щеки, и Кымнам сразу вспоминала Хынмина, в жизнь которого недавно ворвалась первая любовь: «И чего это все парни Хэхвадона такие застенчивые? Вот бестолковые, совсем жизни не знают!»

— Я занесу яйца внутрь.

Только Ынсок сделал пару шагов в сторону кухни, как Кымнам, преградив дорогу, предупредила:

— Осторожно ставь, не урони штатив.

— Штатив?

Зайдя на кухню, он увидел водруженный возле раковины штатив и удивленно взглянул на Кымнам. Рядом со штативом стояла небольшая лампа, напоминающая те, что используют блогеры, ведущие интернет-трансляции.

— Я тут чуток расставила всякого, кое к чему готовлюсь.

— Кое к чему?

— Ну есть же эти, грэндфлюэнсеры. Одна девяностотрехлетняя дамочка из Японии каждый день снимает влоги. Как ест, как время проводит. И так общается со всем миром. А я что, хуже? Неужели не смогу? Скоро поеду к моей Мунчжон в Нью-Йорк и обязательно сниму влог перед статуей Свободы, а потом загружу его в интернет!

— Да, это достойно восхищения! В вашем возрасте вот так продолжать пробовать новое… Мне стоит поучиться у вас.

— Дак попробуй, поучаствуй в этом, как его… шоу «Мистер Трот» или «Призрачный певец» [97] .

Ынсок поставил яйца возле холодильника и печально улыбнулся.

— Кто однажды познал, что такое сцена и микрофон, не должен расставаться с музыкой. Как долго ты собираешься разъезжать со своим громкоговорителем?!

— Паваротти абы где не выступает…

Кымнам с размаху стукнула Ынсока по спине:

— Разве ж я об этом? Да мне твой талант жалко. Я-то, конечно, рада слышать твой чудный голос каждое утро, но для страны-то нашей какова потеря! А? Потеря для страны! Тебя же даже в армию не отправили, настолько хорош ты был. Я права?

Ынсок стыдливо потер заднюю поверхность шеи. Даже простая серая толстовка и джинсы не могли скрыть его привлекательности, и Кымнам не могла глядеть на это без сожаления. Но не только его телосложение было совершенным. Этот добрый, невинный взгляд даже актера Чон Хэина оставлял позади. А правильной формы нос и трогательная улыбка Ынсока могли очаровать любого.

— Ты телевизор-то посмотри. Там за первое место дают триста миллионов. Представляешь? Триста! Ты подумай. Была б я в твоем возрасте, уже сто раз бы поучаствовала. Хотя чего это я? Еще не поздно. Чон Кымнам покажет всем, как надо петь трот! Уж что-что, а песни Сим Субон [98] у меня отлично получаются!

Кымнам поднесла деревянную лопатку для риса ко рту, прочистила горло и исполнила отрывок из песни «Миллион алых роз». Закончив, она довольно поглядела на Ынсока, будто спрашивая: «Ну как?» Но тот уже читал сообщение от Чони, улыбаясь во весь рот. «Вы тоже берегите себя. Надевайте перчатки. Руки будут болеть, если потрескаются от холода».

— Это Чони?

— Да. Что?!

— У тебя все на лице написано. Ха-ха! Возьми-ка. Выпьешь, пока развозишь. Все свеженькое.

Кымнам отлила сикхе из наполненной доверху кастрюли.

Ынсок вышел из магазина с прохладным напитком в одноразовом стакане и забрался в грузовик. Опустив стекло, он заметил Кымнам, которая вышла на улицу. Сама утверждала, что будет меньше улыбаться, чтоб морщины у рта не становились глубже. И сама же теперь провожала его с широченной улыбкой на лице.

— Возвращайтесь, замерзнете. Спасибо за напиток! — воскликнул Ынсок, приподняв стакан и показывая его в окно.

— Осторожнее за рулем. И подумай о моих словах, хорошо? Ну, си ю эгейн! Езжай-езжай. Сдавай назад.

Кымнам стояла перед магазином в своем бежевом фартуке в цветочек и махала ему рукой. Ынсок выехал и, оставив ее позади, двинулся в Сонбукдон.

Обычно он заканчивал все дела уже к обеду. С утра после «Изумительного ланча» он развозил заказы по соседним кафе, затем ехал в Сонбукдон и Пхёнчхандон, а также доставлял голубые яйца элитных кур в отдельные шикарные коттеджи с собственными лифтами.

Просыпаясь в такую рань, сначала он еле выдерживал до обеда, но вскоре привык. Теперь же стоило ему захотеть, и он вполне мог после обеда подрабатывать где-то еще. Но пока он решил не думать об этом. Ынсоку казалось, он ни на что, кроме вокала, больше не годится, а значит, и соваться в другие сферы не имеет смысла. Конечно, грамотно преподнеся былые достижения, он мог бы давать недешевые уроки академического вокала абитуриентам музыкальных направлений или же простым людям, желающим научиться петь. Но ему совершенно не хотелось этим заниматься. Как и возвращаться в университет, который пришлось бросить.

Несколько лет кряду он старательно лечил связки, но сдался на полпути. Врач посоветовал ему для начала избавиться от депрессии, но Ынсоку уже просто не хотелось петь. Все закончилось для него тогда, когда он потерял возможность поехать на музыкальный конкурс, к которому так готовился. Это было похоже на то, как зажигают огни на рождественской елке. В ожидании Рождества ты украшаешь елку колокольчиками и шарами, вешаешь носки для Санты и сверкающие гирлянды. А когда остается лишь зажечь огоньки нажатием кнопки, оказывается, что эта самая кнопка просто сломана. Праздник проходит, елка уже никому не нужна. Она просто занимает место в углу, но убирать ее слишком утомительно. Корпорация, что оказывала финансовую поддержку Ынсоку, явно желала поскорее отделаться от проблемного протеже и перестала даже интересоваться ходом его лечения, переключившись на нового многообещающего вокалиста, одержавшего победу в том самом музыкальном конкурсе.

Родители Ынсока настаивали на продолжении лечения, но на самом деле это было им уже не по карману. Его семья и так еле сводила концы с концами. Чтобы оплатить билеты на самолет и прочие расходы в поездке на зарубежный конкурс, нужно было продать не десятки и даже не сотни упаковок яиц. Но даже если бы он успешно завершил лечение и состоялся как певец — чтобы заполучить место преподавателя в каком-нибудь музыкальном училище, пришлось бы пустить в ход все свои связи, и все равно это бы не гарантировало успеха тому, чья семья из поколения в поколение занималась лишь разведением домашней птицы. Прекрасно зная об этом, Ынсок в какой-то момент просто перестал ходить в больницу. И больше не брал в руки ноты.