Чтение онлайн

«Как же ей сообщить? Как сказать, что я снова могу видеть ее?»

Чувства переполняли. Он в красках представлял, какое у Чони будет лицо, когда она обо всем узнает. Может, упадет на стул от избытка чувств? Или же закричит от счастья? А какой прекрасной на этот раз будет ее улыбка? Фантазия рисовала миллион картин. Ему не терпелось увидеть ее. Прямо сейчас!

Время приближалось к восьми, и Ынсок засуетился. Глядя в зеркало, висящее у двери в палату, он шепотом репетировал:

— Случилось чудо по имени Чони… Чони, вы — главное чудо моей жизни. Нет, звучит так, будто я уже на пенсии…

И тут дверь открылась, перед ним стояла Чони с пакетом мандаринов. Их глаза встретились.

— Ынсок?

Пакет выпал у нее из рук, и оранжевые мандарины раскатились по всему коридору.

Растерявшись, Ынсок выпалил:

— Жизнь случилась, чудо. То есть Чони случилась. Ох, что я несу! Чудо… Произошло чудо. Я вижу, вижу вас.

Ынсок смотрел на нее. Долго, тихо смотрел на Чони, так и замеревшую на пороге палаты. Она тоже молча глядела на него, пока наконец ее глаза не наполнились слезами.

— Не плачьте. Все хорошо, я теперь вижу, — дрожащим голосом повторил Ынсок.

Чони всхлипнула:

— Видите? Вы правда теперь видите? Видите меня?

— Да!

Чони пыталась сдержаться, но плечи ее дрожали. Она склонила голову и переспросила:

— Значит, чудо все-таки случилось?

— Да!

Тогда Чони уронила голову ему на грудь и заплакала еще сильнее, словно освобождаясь от чувства вины, что преследовало ее все это время. Ынсок погладил ее по спине.

— Это же не шутка? Вы видите, и так останется навсегда? Это же чудо не на один день?

Теплыми ладонями Ынсок обхватил и поднял ее лицо, чтобы они могли увидеть друг друга.

— Да, я вижу и буду видеть еще долго-долго. Еще многие годы я буду так же смотреть на вас.

Даже заплаканное, ее лицо выглядело прекрасным.

Успокоившись, Чони с трудом произнесла:

— Соберите… мандарины. Они раскатились по всему коридору, а все-таки пять тысяч вон за пакет.

«Только что плакала, а теперь отправляет собирать мандарины. Ну как можно не любить эту женщину?!»

Ынсок медленно пошел в конец коридора.

Чони зашла в палату. Все пациенты глядели на нее, и их лица словно спрашивали: «Ну что, отсняли свой романтический фильм?» Чони вспыхнула. Ей вдруг стало стыдно за недавнюю сцену, но она была счастлива. По-настоящему счастлива.

Наступила глубокая ночь. Ынсок наконец-то прогулялся с Чони и теперь, вернувшись в палату, впервые за долгое время уснул спокойно. А Чони все смотрела на спящего Ынсока. Он так долго проходил в бинтах, что она уже успела соскучиться по чертам его лица. Эти тонкие складки на веках и длинные, пушистые ресницы. Эта ровная линия носа, эти губы, что, казалось, умеют произносить лишь добрые, ласковые слова… Она не могла налюбоваться. Но где-то в глубине души зашевелилась странная тревога. Что, если она останется рядом с ним и тем самым навлечет на него новые несчастья?.. Чони вспомнила, как мама Ынсока с нежностью обняла ее в день аварии. Разве это не эгоистично — оставаться подле таких замечательных людей?

Едва эти мысли пронеслись в ее голове, как память подкинула Чони размытое воспоминание о детстве до приюта. Кто-то ругался перед ней и кричал: «С ней теперь вся жизнь насмарку. Как взглянешь на нее, так сразу вспомнишь этого мерзавца. Вот в кого она такая смурная? Разве дети должны быть такими? От нее одни несчастья. Вот увидишь, что-нибудь обязательно случится». Чони склонила голову. Она уже не помнила, кто это сказал: та, что родила ее, или другая — та, что родила ту, что родила ее. Чони бродяжничала лет с четырех и всех обстоятельств уже не помнила, но эти фразы въелись в нее намертво.

Она боялась, что девочка будет ныть. Что будет плакать, приставать к ней, не отпустит ее. И, чтобы утешить маленькую четырехлетку, она повесила ей на шею тонкую цепочку из искусственного золота, обещая вернуться. А затем толкнула в сторону приюта. Та, что зовется мамой. Говорят, Бог создал матерей, потому что не мог сам за всем уследить. Услышав это, Чони окончательно разуверилась, что Бог существует. Она сделала глубокий вдох и вдруг почувствовала тошноту. Выскочив из палаты, Чони побежала в туалет в конце коридора.

Обхватив унитаз, который, судя по запаху хлорки, недавно помыли, Чони извергла содержимое желудка. В рвоте плавали кусочки недавно съеденных мандаринов. Словно испачкавшись в воспоминаниях, она хотела избавиться от этого отвратительного ощущения на душе так же, как сейчас избавлялась от еды. Чони вложила пальцы в рот и попыталась еще раз вызвать рвоту. Когда уже ничего не осталось, изо рта вышла светло-зеленая желчь, смешанная с желудочным соком.

Подойдя к раковине, она включила воду, набрала ее в ладони и прополоскала рот. Голова кружилась, во рту оставался горький привкус, словно она разжевала таблетку. Чони вышла из больницы, вдохнула свежий воздух и побрела куда глаза глядят. Сама того не заметив, она пришла в то самое место на вершине холма, откуда открывался вид на главный вход в больницу. Она присела на ту самую скамью под елью, где они с Ынсоком впервые поцеловались. Но голоса в ее голове не стихали. Она опустила голову на колени, съежилась и закрыла уши. Лоб нахмурился, веки дрожали, а в голове продолжал звучать голос: «От нее одни несчастья. Вот увидишь, что-нибудь обязательно случится». Она ненавидела этот голос, ей было страшно от того, что он сделал с ней. Ведь теперь она чувствовала, что беда с Ынсоком случилась именно из-за нее. И боялась сама себя. Захотелось увидеть бабушку Кымнам и Тыль, но в этот момент кто-то тронул Чони за плечо. Перед ней в темно-сером свитере стоял Ынсок.

— Что-то случилось? — с удивлением спросил он. — Вам плохо? На вас лица…

Чони ничего не ответила. Просто встала и вдруг обняла его.

— Все хорошо. Все будет хорошо. Я здесь, — тихонько похлопал ее по спине Ынсок.

Ей захотелось обнять его напоследок. В последний раз вдохнув этот едва ощутимый маслянисто-древесный аромат.

Родители были совсем не рады тому, что сын так скоро решил снова сесть за руль голубого грузовика. Но Ынсок, улыбаясь, заверил их, что у него уже руки чешутся заняться делом, и родители сдались. Хотя продолжали волноваться и решили периодически позванивать сыну. Сказали, одним из осложнений после аварии могут быть галлюцинации, в голове могут всплывать страшные воспоминания. И если такое случится, родители настоятельно просили его остановить машину. Ынсок клятвенно пообещал им это и завел грузовик, после чего направил его прямиком в «Изумительный ланч». С момента его выписки прошло уже две недели. Наступил Новый год, а они с Чони за это время так ни разу и не увиделись. На выписку она не приехала. На все его сообщения отвечала очень холодно. Ынсок понимал: что-то произошло, но скрытная Чони все держала в себе. С определенного времени прекратились даже эти холодные ответы. Что-то точно было не так. Но даже зная, где она живет, Ынсок ни разу не приехал к ней. Он подумал: это поставит ее в неудобное положение. Казалось, любая неприятная мелочь сейчас способна стать камнем преткновения и Чони поменяет свое мнение о нем. В отношениях всегда кто-то доминирует, а кто-то подчиняется. И тот, кто больше любит, обычно сильнее зависит от партнера. Думая о том, что может потерять Чони, Ынсок боялся сделать что-то не так. Боялся навязаться, вызвать ее гнев. Было неловко признавать, что он так зависит от нее, но что поделаешь, когда твоя любовь сильнее? Ынсок остановился на светофоре и снова взял в руки молчащий телефон.

— Кого я вижу! Мистер Доставщик! Никак наш дорогой Ынсок пожаловал? — с улыбкой на лице открыла ему дверь Кымнам с аккуратно зачесанной наверх серебристой копной волос.

— Здравствуйте!

— Ваш фирменный свист всегда придает мне сил. Самого вам гуд-гуд монинг!

— Спасибо. За все.

Ынсок взял пять упаковок яиц и занес их на кухню. Кымнам с беспокойством отметила, что выглядел он даже более изможденным, чем когда лежал в больнице. Когда Ынсок вышел к ней в зал, Кымнам не удержалась:

— Чони совсем перестала звать меня вечерами посидеть с Тыль. У вас что-то случилось? Неужели файт? [104]

— Нет, мы не ругались… Просто не могу с ней связаться. Не думаю, что случилось что-то серьезное. Кажется, она просто меня избегает, — с трагическим выражением лица ответил Ынсок.

— Так я и думала. Сразу поняла, что она опять за свое. Не умеет девчуля быть счастливой. Живет, полагая, что в мире просто не существует счастья, предназначенного для нее. Сама-то, поди, плачет, свернувшись где-нибудь в углу квартиры. Понимаешь, мистер Доставщик, так бывает. Как что сердце-то разбередит, так потом эта отметина не стирается. Нам неведомо, что там на душе у человека, которого бросила родная мать. В каком лютом одиночестве она выживала. Трусишка. Только на словах ей все нипочем. Чони — самая что ни на есть трусиха. Аж сердце разрывается! — произнесла Кымнам, схватив Ынсока за руку влажными ладонями, которыми, видимо, только что промывала на кухне рис.