Чтение онлайн

Недель за шесть до того сообщили, что на частном собрании Калеб Хейл сказал, мол, Мексика стала для США обузой, и что “надо просто оккупировать её на хрен”. Источник, сливший информацию в “Los Angeles Times”, утверждал, что Хейл отметил коррупцию, мятеж, нарушения закона, долговой кризис и транспортировку наркотиков, как пять точек “пятиугольника нестабильности в Мексике”. Ещё были сведения, что Хейл даже цитировал Джона О’Салливана: “Нам суждено судьбой захватить весь континент”, и вспоминал, как читал статью под названием “Мексика: Иран по соседству”. Калеб Хейл тут же разразился ничего не опровергающим опровержением, а потом умудрился в интервью развить тему, на которую он якобы не говорил. Считали, что за речью Хейла скрывается президент, потому что он не только отказался требовать отставки министра, но и не осудил приписываемые тому высказывания – на что тут же хлынули потоком комментарии и предположения. Поначалу все обалдели и не верили, но дни шли, влиятельные лица время от времени подогревали мысли, и первый вывод о том, что министр обороны выпал из контекста, смягчился, даже превратился, как минимум, в широкое одобрение более жёсткой линии международной политики.

И вот стоило предположить под убийством Альварез расовые мотивы, как ярость споров зашкалила. Шли интервью, групповые обсуждения, звуковые фрагменты, шутки, горячные репортажи из пыльных приграничных городов, выстрелы в воздух на Рио-Гранде. Я смотрел с дивана, со стаканом в руке, и меня затягивало, как мыльная опера – и в алкогольном блаженстве я забывал, что, возможно, лишь отпечаток пальца или тест ДНК отделяет меня от живого участия в этом процессе, что я нахожусь в опасной близости от глаза урагана.

К концу выходных, однако, блаженство выродилось в оцепенение, потом в тревогу, а потом в ужас – моя структура взглядов изменялась. Я переставал смотреть новости, и к вечеру воскресенья пропускал их в обязательном порядке. Мне было всё проще переключаться на другие каналы, где шли повторы “Гавайи, пять-ноль”, и “Счастливые деньки”, и “Плавание на дно моря”.

В понедельник я попробовал остаться трезвым, но не преуспел. Я выпил пару банок пива днём, а потом открыл бутылку водки вечером. Большую часть времени я слушал музыку, и вечером свалился на диван в одежде. На прошлой неделе шло потепление, так что я оставлял окно открытым на ночь, но когда я в четыре часа ночи очнулся от бестолкового сна, я заметил, что заметно похолодало. Так что я, дрожа, встал с дивана, и пошёл закрывать окно. Потом снова сел на диван, но пока смотрел в синюю тьму ночи, дрожь не унималась. Ещё я почувствовал, что сильно бьётся сердце, неприятно и противоестественно колет в конечностях. Я видел две возможности. Может, моему организму не хватает алкоголя, здесь есть разные варианты – одеться и пойти в бар, или в корейский гастроном по соседству, купить пару упаковок пива, или вылакать кулинарный херес из своих запасов. Но вряд ли дело в бухле, потому что мысль о том, как я выхожу на улицу, топаю в сияющий неоном гастроном, где ходят другие люди, вогнала меня в ужас.

Ну вот, подумал я – у меня, блядь, приступ паники.

Я глубоко дышал и колотил запястьем по подушке, лежащей рядом на диване. Четыре часа утра. Я не мог никому позвонить. Не мог никуда пойти. Не мог спать. Я почувствовал себя загнанной в угол крысой.

Так я его и пересидел – на диване. Это было как сильный сердечный приступ, который длился час, но не убил тебя, и не оставил физических последствий, ничего, что может обнаружить доктор, если подвергнет тебя серии анализов.

На следующий день я решил, что надо что-то делать. Я скатился слишком низко и слишком быстро и знал, что ещё чуть-чуть, и я могу потерять всё – хотя теперь список этого “всего” был под вопросом. Всё равно надо что-то делать, проблема в том, что именно? Неотложным и давящим делом была ситуация с Донателлой Альварез, но тут я был бессилен. Потом шёл Ван Лун. Но если честно, я не мог толком поверить в то, что общался с ним. Подумать только, я “работал” с ним, да ещё над какими-то немыслимыми “финансами” сделки корпоративного поглощения. Наши встречи с ним – в “Комнате Орфея”, в его квартире, в офисе, в “Четырёх Сезонах” – казались сном, и подчинялись извращённой логике сновидений.

Но в то же время и плюнуть на него я тоже не мог. Больше не мог. Не мог игнорировать реальность, которая напрыгивала на меня при каждом взгляде на свой почерк в жёлтом блокноте Ван Луна. Может, это кажется нереальным, но я таки общался с ним, и помог решить вопросы по сделке MCL-”Абраксас”. Так что если я хочу с этого что-нибудь поиметь, мне надо разобраться с Ван Луном, и как можно быстрее.

Я принял душ и побрился. Чувствуя себя разбитым, я пошёл в спальню достать из шкафа костюм, но совсем весело стало, когда я попробовал его натянуть. В последний раз я надевал его больше недели назад, и теперь вдруг с большим трудом застегнул штаны на поясе. Однако это был мой единственный приличный костюм – пришлось ехать в нём.

Я взял такси до Сорок Восьмой улицы.

Когда я шёл по вестибюлю Здания Ван Луна и ехал на лифте на шестьдесят второй этаж, во мне росло ощущение ужаса. Выйдя из лифта в знакомую приёмную, я распознал в нём очередной приступ паники.

Я завис в центре приёмной и притворился, что читаю надпись на большом коричневом конверте, который держу в руках – имя там, или адрес. В конверте лежал жёлтый блокнот Ван Луна, но написано на нём ничего не было. Я посмотрел на секретаршу, она посмотрела на меня и взяла одну из телефонных трубок. У меня подскочил пульс, и боль в груди стала невыносимой. Я повернулся и бросился к лифтам. Что я вообще собирался делать – разбираться с Ван Луном? Но как? Вернуть ему расчёты в том же виде, в каком унёс? Показать плоды суровой диеты из чизбургеров и пиццы?

Ох, зря я так сюда припёрся. Что-то я не подумал.

Наконец двери распахнулись, но облегчение оттого, что я сбежал из приёмной, скоро прошло, потому что теперь за меня принялась кабина лифта, чей интерьер, с зеркальными стальными панелями, кондиционером и постоянным жужжанием, казался специально разработанным для провокации и усиления приступов паники. Будто материальная среда имитирует каждый симптом тревоги – слабость, неконтролируемое подёргивание в животе, постоянную угрозу тошноты.

Я закрыл глаза, и в голове тут же появилась картина тёмной шахты лифта над и подо мной… я представлял, как толстые стальные тросы рвутся, и кабина с противовесом дружно летят в разных направлениях, кабина, естественно, громыхает вниз, ударяется о землю…

Вместо этого она плавно затормозила в полуметре от дна бетонной трубы, и дверь мягко открылась. К моему удивлению там стояла – собираясь войти внутрь – Джинни Ван Лун.

– Мистер Спинола!

Когда я не ответил, она шагнула вперёд и протянула руку, чтобы подхватить меня под локоть.

– Вы в порядке?

Я вышел из лифта и мы вместе пошли по вестибюлю, где было людно и почти так же страшно – хотя и по другим причинам – как в кабине. Я обливался холодным потом, меня трясло. Она сказала:

– Мистер Спинола, вы выглядите…

– Хуёво?

– Ну, – ответила она через секунду, – ага.

Теперь моё внимание переключилось на неё и я увидел, что она искренне волнуется за меня. Она держала меня под локоть, и от этого я почему-то чувствовал себя лучше. Стоило это признать, и она тут же оказала на меня целительное воздействие, я заметно успокоился.

– Я был… на шестьдесят втором… – сказал я, – но не смог…

– Не выдержал напряжения? Я знала, что ты не из папиных бизнесменов. Вообще, они просто толпа машинов.

– Машин. Похоже, у меня начался приступ паники.

– Это хорошо. Если у человека там, наверху, не начинается приступ паники, значит, плохи его дела. И если хочешь, можно говорить “машинов”. – Она задумалась. – Можно говорить “человеков”.

– Да, – сказал я, пытаясь отдышаться, – можно говорить “человеков”, но ты же не скажешь “людёв”?

На ней были надеты чёрный свитер и чёрные джинсы, она сжимала кожаную докторскую сумочку.

– В разговоре с тобой не буду. В первом случае множественная форма, во втором собирательное название, правила разные, так что иди в пизду. Как себя чувствуешь?

Я глубоко дышал и держался за грудь.

– Спасибо, лучше.

Вдруг вспомнив про свежеотращенное пузо, я попытался встать прямее и втянуть живот. Джинни изучала меня.

– Мистер Спи…

– Эдди, зови меня Эдди. Мне же всего трид…