Чтение онлайн

К сожалению, нам не удалось обнаружить продолжения "дела" о "президентстве" Анучина в "Республике Сибирь". Но одним из его последствий стала постановка его героя "на учет" в Томской губернской Ч К. Было ли действительно обращение барона Унгерна к Анучину? Ответить на этот вопрос сложно, т. к. подлинника его письма обнаружить не удалось, хотя он, как можно понять, существовал. Если было такое обращение, то фактический "самодонос" Анучина мог стать его реакцией на возможную провокацию со стороны ЧК, которая, как показывают документы, отсутствовала. С другой стороны, мы вправе предположить, что это мог быть один из тех "неожиданных поступков", о которых сообщалось в письме Томской губернской ЧК. Во всяком случае, в военно-политической обстановке 1921 г. предложение барона Унгерна выглядит довольно странно, особенно если учесть, что в его основе — не суть будущей государственной деятельности Анучина, а его собственная характеристика, которая могла быть "автохарактеристикой", призванной привлечь к себе внимание.

Сохранились автобиографические воспоминания Анучина за этот и еще один, более поздний, периоды жизни. Если верить им, в марте 1922 г. произошло его "единственное, но очень тяжелое по последствиям столкновение с Советской властью". Человек, по его собственному свидетельству, сидевший при царской власти 17 раз в тюрьме и 7 раз отбывавший ссылку, на одной из партийных конференций обвинил начальника секретной части Томской губернской ЧК в распродаже белогвардейцам нескольких вагонов военного снаряжения. Якобы после этого последовал немедленный арест. "Или меня вызывали к следователю только для того, чтобы ложно сообщить, что моя жена уже вышла замуж. Или под вечер ко мне являлся кто-нибудь из Чека и сообщал, что, согласно приговора, утвержденного Москвой, я сегодня буду расстрелян". "Меня несколько раз били, — свидетельствовал Анучин. — Мне рукоятью нагана вышибли шесть зубов. В декабре при сорокоградусном морозе вынули на всю ночь раму из камеры…" [137]

В 1923 г. Анучин был выслан на 3 года в Казань, где, однако, занял должность профессора Казанского университета. Здесь, по его собственным словам, сотрудниками ВЧК у него были изъяты подлинники 16 писем Ленина за 1903–1913 гг.

Спасаясь от постоянных угроз ареста и ссылки то в Архангельскую, то в Тверскую губернии, находя поддержку то у Ф.Э.Дзержинского, то у П.А.Красикова, Анучин в конце концов в 1928 г. обосновался в Самарканде.

Именно здесь, приблизительно в 1933 г., и произошла обывательская история с ЖСК "Научный работник". Анучин начал "разоблачать воров" в кооперативе, результатом чего стал судебный процесс, едва не приведший к его осуждению. Можно понять состояние нашего героя, когда председатель кооператива, некий Гуревич, объявил, что Анучин — беглый поп, ограбивший подлинного профессора Анучина и живущий по документам последнего [138] .

На фоне кооперативного скандала и началась история с письмами Горького. Анучин в письме к В.Д.Бонч-Бруевичу описывает ее следующим образом. Уже якобы после того как он подготовил их публикацию и отослал ее в "Литературное наследство", по Самарканду поползли слухи "о письмах Горького, в которых он якобы поносит Ленина (!)". "Я ничего не понимал, — пишет Анучин, — так как ни о письмах, ни о работе для "Литературного наследства" никому не сообщал. Впоследствии выяснилось, что слухи пустил некий Гуревич… Меня полуофициально спросили: имею ли я письма Горького? Я ответил утвердительно. После этого выступил все тот же Гуревич и публично обвинил меня в самозванстве, упирая на то, что у Горького была переписка с В.А.Анучиным, а не со мною (В.И.)…

Затем ко мне нагрянула комиссия Советского] контроля, проверила все мои документы и дипломы, тщательно ознакомилась с моей библиотекой и, наконец, потребовала предъявить письма Горького.

Они лежали на столе. Один читал вслух копии, другой следил по оригиналам, третий делал заметки в блокноте. Кончили. Дальше такой разговор:

— Зачем у Вас сделаны копии?

— Для печати.

— Неужели Вы не понимаете, что этих писем нельзя опубликовывать?

— Почему?

— Высказывания Горького против смертной казни, о буржуазной философии, об областниках и т. д. неправильны. Он давно отказался от таких троцкистских идеек. Хранить (а не только оглашать) такие письма — деяние антисоветское; Вы должны были давно их уничтожить.

Забрали экземпляр копии и, еще раз пристращав, уехали…

Через 2–3 дня ко мне явился человек в форме и с билетом НКВД. Потребовал письма Горького, долго читал… и наконец заявил, что он письма конфискует. Я отказался отдать их, требуя ордера на конфискацию.

— А, так?! Хорошо! Мы возьмем их через два часа, да кстати и Вас прихватим! Давно в подвале не сидели?" [139] Расстроенный, Анучин уничтожил горьковские письма; случайно остались лишь два из них в оригинале: они "были на столе у жены для выписок" [140] .

Сохранились письма-запросы Бонч-Бруевича в НКВД, прокуратуру и Самаркандский горком ВКП(б). В них содержались высокие характеристики революционных и научных заслуг Анучина и очень жесткие требования принять меры к охране покоя своего подзащитного [141] . Ответ начальника самаркандского сектора НКВД Бонч-Бруевичу сводил положение Анучина к его "неполадкам с жилищным кооперативом. Встретившись с Анучиным, он выяснил, что "никакого гонения со стороны местных властей по отношению к Анучину не имело места" [142] . Зато иного мнения придерживалась комиссия партийного контроля, констатировавшая в своем ответе Бонч-Бруевичу: "Сведения, изложенные в Вашем письме, в основном подтвердились" [143] .

Почти одновременно с этим Анучин дважды (в марте и апреле 1935 г.) обращался за помощью и к Горькому. Ответные письма Горького нам неизвестны.

Но и враги Анучина не дремали. 24 июня 1936 г. правление жилищного кооператива "Научный работник" также обратилось к Горькому с просьбой "возобновить в памяти Вашей переписку в 1907–1912 гг. с Анучиным Василием Ивановичем, если эта переписка действительно имела место" [144] . По словам авторов письма, Анучин "предъявил в редакцию "Правды Востока" (местное отделение) Ваши письма к нему, написанные еще в 1907 или 1912 году, в коих Вы, Алексей Максимович, сообщаете ему якобы о том, что Владимир Ильич Ленин прочитал произведения Анучина и восхищен ими, а также выражает желание лично повидать Анучина и т. д." У сослуживцев Анучина его переписка с Горьким вызвала сомнения, поскольку, как сказано в их обращении к Горькому, тот не только своим коллегам, но даже на суде и в прокуратуре не смог показать оригиналов писем, объясняя это тем, что "в минуту горя он уничтожил письма к нему М.Горького", успев, правда, снять с них копии.

В ответном письме Горький подтвердил, что "давно когда-то, еще до Октября 17 г., я действительно переписывался с Анучиным-этнографом, автором работы о шаманизме, имя и отчество этого Анучина я не помню…" [145] Письмо Горького, казалось бы, все ставило на свои места: оно подтверждало факт его переписки с Анучиным, хотя последний и не выглядел столь значимой фигурой, как в опубликованных позже письмах Горького к Анучину.

Теперь нам следует попытаться установить бесспорно имевшие место факты. Факт первый: Анучин состоял в переписке с Горьким и имел у себя подлинники горьковских писем к нему. Факт второй: из общего комплекса писем Горького к Анучину часть их представляет собой машинописные копии. Факт третий: Анучин смело пошел на публикацию всего комплекса горьковских писем еще при жизни писателя. Факт четвертый: подготовка и легализация писем Горького случились в очень тяжелый период личной жизни Анучина, в сложнейший и мрачный период общественно-политической истории СССР, точно так же как и написание воспоминаний о Ленине, — в 1924 г., когда, спустя три года после эпизода с письмом Унгерна и его постановки на учет в губернской ЧК, он был арестован.

Какие выводы или, более осторожно говоря, предположения, мы можем сделать из этих четырех бесспорных фактов?

Первое. Анучин, имея на руках, по крайней мере, два подлинных письма Горького к нему, мог демонстрировать их любому, говоря о своей "переписке" с писателем, и даже, ссылаясь на них, обращаться к нему с просьбой о помощи. Это значит, что, "прикрываясь" подлинными письмами, он мог какую-то часть остальных придумать в виде машинописных копий.

Второе. Обращают на себя внимание обстоятельства утрат оригиналов писем Горького и Ленина к Анучину: и в том, и в другом случаях они оказались чрезвычайными и очень похожими. Письма Ленина изымает ЧК, и они в 1924 г., когда ленинское эпистолярное наследие начинает активно собираться, бесследно исчезают в архиве ЧК. Сценарий утраты писем Горького почти аналогичен: ГПУ вот-вот должно было изъять письма, и перед угрозой этого Анучин их уничтожает сам, оставляя тем не менее их копии, — странный поступок, лишивший Анучина неких юридических доказательств достоверности его слов о связях с Горьким.

Третье. Вполне допустимые изъятия карательными органами оригиналов писем Ленина и Горького, однако, почему-то не распространяются на их копии, содержавшие столь же "неправильные" мысли, как и их оригиналы. Почему же тогда они остаются в распоряжении Анучина?

Четвертое. Легализация писем Ленина, написание воспоминаний о нем, легализация писем Горького и воспоминаний о Ленине совпадают с тяжелыми эпизодами в личной жизни Анучина, когда подвергалась опасности его свобода.

Читатель, надеюсь, поймет автора. Он, как и автор, имея некоторое представление о деятельности карательных органов советской власти, вправе больше поверить Анучину. Но автор не имеет права рассуждать категориями веры и берет на себя научную и моральную ответственность сделать вывод: совокупность всего рассмотренного материала дает основание выдвинуть гипотезу о том, что Анучин сфальсифицировал часть своей переписки с Горьким и Лениным и стал организатором и инициатором легализации своих подлогов. Это прекрасно видно из его писем к писателю, критику, литературоведу и главному редактору журнала "Сибирские огни" С.Е.Кожевникову. Они показывают, как последовательно автор фальсификаций сумел обмануть своего корреспондента и заставить его стать своим "менеджером", добровольной и преданной "рекламной лошадкой" [146] .