Чтение онлайн

Старинный южный город очаровал Аду с первой минуты — она вообще любила европейскую провинцию с ее узкими улочками, выхоленными древними соборами и домами, ухоженными деревьями, сувенирными лавками и маленькими столиками уличных кафе. Он был невелик, но старательно не забывал о том, что когда-то и на его улицах доводилось вершиться Истории.

К знаменитой Базилике они подъехали по улице с символическим названием виа дель Санто, улица Святого, ну а как же иначе! Величественный собор навалился на Аду своей могучей коричневой тушей, едва машина выехала на пересечение с виа Цезаротти. Тяжкие мрачные стены, увенчанные приземистыми куполами широкие романские башни, взлетающие высоко в небо узкие островерхие венецианские шпили, неожиданно напоминающие минареты, готические окна-«розочки», — всё это была такая седая древность, исполненная сдержанного достоинства, что Ада просто дышать забыла от восторга. Ей приходилось видеть немало величественных храмов: Нотр-Дам в Париже и Руане, собор Святого Павла в Лондоне, пламенеющую готику Испании и Германии, однако ничего более прекрасного в своей суровости и чистоте линий ей не встречалось.

Водитель, которого, кстати, тоже звали Антонио (ну кто бы сомневался!), довольный произведенным на его подопечную впечатлением, попытался начать теперь уже предметную, так сказать, экскурсию по Базилике и ее окрестностям, но Ада несколько рассеяно и невежливо от него отмахнулась.

— Слушай, не надо, помолчи, здесь я хочу сама, одна.

Итальянец против ожидания вовсе не обиделся, хотя и попробовал поканючить:

— Ты ж ничего здесь не знаешь. Даже гробницу будешь два дня искать! — с удовольствием посулил он. Но Ада уже его не слушала, а, быстро перейдя через площадь и миновав конную статую какого-то лысоватого мужика без шапки, толкнула тяжелую высокую дверь, и, пройдя через узкую переднюю, очутилась внутри собора.

Великолепные интерьеры храма резко контрастировали с его аскетической внешней отделкой. Но ни могучие колонны красного веронского мрамора, ни яркие солнечные фрески, покрывающие плафоны, ни мраморные барельефы, ни светлые резные алтари, богато украшенные лепниной, цветами и свечами, ни даже скульптуры, принадлежащие резцу великого Донателло особо Аду не заинтересовали. Ей хотелось увидеть и почувствовать что-то иное.

И вот наконец, в узком коридоре бокового придела, совсем в стороне от центрального нефа, она ее нашла — тёмную массивную плиту, вмонтированную в нарядную розовую мраморную рамку, украшенную строгой резьбой. Гробницу Святого плотно обступили важные скульптуры — видимо, святые рангом пониже. Весело горели свечи и лампадки, сбоку от саркофага висели какие-то картинки в рамках, а также нечто, напоминающее расписные тарелочки. Сверху слева скромно притулился наивный букетик мелких астр в узком стакане.

Около гробницы никого не было — Базилика вообще была почти пуста, не сезон! С непонятным и незнакомым, прежде никогда не испытанным чувством Ада приблизилась к отполированной каменной глыбе и положила на нее обе руки.

Так она простояла довольно долго. Негромкие голоса людей, звуки шагов по каменному полу постепенно отдалились и исчезли, словно в соборе больше не осталось ни единой души. Ада прислонилась к холодному камню лбом и закрыла глаза.

Она ни о чём не думала. Казалось, в голове не осталось ни одной мысли, в душе — ни единого чувства. Всё вытеснила, всё заполнила звенящая пустота. Не было ни страха, ни страсти, ни безразличия — совсем ничего. Мир стал черно-белым, но не пугающим, а лишь спокойно-просторным. Почему-то Аде было приятно это полное освобождение от самой себя.

Она не молилась. Не будучи человеком воцерковленным, она толком и не знала ни одной молитвы, кроме «Отче наш». Ей всегда нравилось просто находиться в церквях — не важно, каких, православных, католических или протестантских. Ада любила приходить тогда, когда не было службы, не звучали ангельские голоса певчих, не толпились прихожане. Там, в тишине и безлюдье, она молча ходила по храму, или сидела где-нибудь в сторонке, или неторопливо ставила свечи в тяжелые подсвечники. Стоя перед строгими тоскующими глазами Спаса, или перед скульптурой Мадонны, или перед лаконичным деревянным крестом, она без слов обращалась к Богу, прося прощения за грехи, мечтая о счастье и душевном покое.

Гладкий камень слегка нагрелся в тех местах, где его касались Адины руки и лоб. Внезапно мраморная плита показалась ей очень горячей, просто обжигающей, и молодая женщина отпрянула назад, не испугавшись, а лишь стряхнув с себя странное оцепенение и ощутив, как к миру возвращаются краски и звуки, а к ней самой — жизнь.

Посмотрела по сторонам — по-прежнему никого.

Осторожно потрогала гробницу — она была невозмутимо холодна.

Ада пожала плечами и улыбнулась.

— Спасибо, — она слегка погладила саркофаг, — мне теперь стало совсем хорошо.

Потом чуть помолчала и спросила:

— Я ещё приду, ладно?

Саркофаг надменно промолчал.

Выйдя из Базилики, которую жители Падуи называли запросто — «Санто», Ада немедленно начала отчаянно жмуриться на солнце, особенно ярком после сумрака собора, искать в сумке темные очки, ловить подхваченные ветром волосы и озираться в поисках своего провожатого. Машина стояла на том же месте, где ее и оставили, однако водителя ни внутри, ни поблизости не наблюдалось. Посмотрев на часы, Ада с удивлением обнаружила, что провела у Святого не меньше сорока минут.

Всё это очень хорошо, но пора бы и ехать дальше. Ладно, её ждали, и она подождет.

Однако, уходить от машины с целью дальнейшего самостоятельного изучения города она не рискнула, здраво рассудив, что в противном случае может сложиться ситуация, когда «Ваньки нету — Манька есть, а Маньки нету — Ванька есть».

Наверное, чтобы не стоять просто так, без дела, Ада вытащила телефон, нашла, понажимав кнопочки, нужный номер в записной книжке и нажала клавишу вызова. По дисплею весело забегали стрелочки, сообщая, что далеко-далеко, в холодную, заплаканную последними ноябрьскими дождями Москву, минуя границы и государства, стремительно помчался сигнал, который должен попытаться соединить ее с человеком, чьё имя неожиданно пришло на ум.

— Алло! — далёкий голос звучал хрипло, будто спросонок.

— Привет! — засмеялась Ада. — А что у тебя с голосом? Спишь?

Учитывая двухчасовую разницу во времени вопрос прозвучал несколько экзотично.

— Да нет, простыл, — закашлялся в Москве Антон Михайлович Ромашов. — Мы с Лёхой на рыбалке были, поверишь — первый раз за осень выбрались! Ну и вот…

— Температура высокая? — поинтересовалась Ада.

— Вчера было тридцать восемь и две, — похвалился Ромашов, а затем жалобно добавил:

— И ведь никто меня не лечит. Один лишь Алексей пытается стать мне родной матерью, вот вчера даже ходил в магазин. Принес сыр, ветчину, кетчуп и пиво. Хлеб забыл. Пиво выпил сам, из сыра и ветчины сделал мне бутерброд.

— Точно, — ехидно поддакнула Ада, — просто как в восемнадцатом году. Тогда хлеба тоже не было, так масло прямо на колбасу мазали!

В сиротские жалобы хворого Антона не сильно верилось, поскольку было совершенно доподлинно известно, что его хозяйством занимается серьёзная тётя по имени Марья Максимовна, и с голоду помереть своему работодателю она точно не даст.

— Ты там давай, только самолечением не занимайся, — проворчала Ада. — Уж врач-то у тебя должен быть. Вот и пусть лечит.

— А ты сама-то где? — поинтересовался Антон, сообразивший, что плач Ярославны пока остаётся без ожидаемого ответа. — У тебя всё в порядке? — В его голосе появились тревожные нотки. До него наконец-то дошло, что Ада никогда прежде сама ему не звонила.

— У меня всё просто прекрасно, а звоню я тебе, мой далёкий простуженный друг, из тех мест, где нынче светит солнце и цветут цветочки, а именно из славного Итальянского царства-государства. — Ада весело улыбалась. Простуда Антона не слишком ее взволновала — женщины с такой температурой спокойно отправляются к плите и на работу. — Хочу я тебе, добрый человек, передать привет от твоего тёзки, я у него только что побывала в гостях.