Чтение онлайн

– -Вас послушать, господин Корвин-Коссаковский, - кокетливо проговорила Елизавета Любомирская, не спускавшая глаз с Александра Критского, - так раскрытие преступлений - пустяк. Между тем, все говорят об изощренности преступного мышления.

Корвин-Коссаковский усмехнулся.

– -Вздор говорят. Я встречал среди преступников хитрых и изворотливых людей, но умных - никогда. Преступники - это бедные любовью люди с оскудевшей душой, перешедшие грань, где злой умысел претворяется в деяние. Это нелюди. Нечисть.

Их разговор привлёк внимание всего стола и стал общим.

Бартенев же, почти не слушая, осторожно переводил глаза с одного на другого молодого человека - но ничего не помогало, и он был готов уже сказать себе, что встреча упырей у Митрофаньевского погоста, что бы там не говорил Корвин-Коссаковский, была просто плодом его воображения. Он досадливо надкусил тетеревиное крыло, немного выпил, и тут вдруг в тихо журчащем за столом разговоре услышал: "Убийство - это, конечно, глупость несусветная и вздор величайший..."

Порфирий Дормидонтович вздрогнул. Нет, ничего в этих словах особенного не было, но что-то странно насторожило Бартенева, словно кольнуло. Он растерянно поднял глаза и тут в ужасе понял, что не приметил говорящего, единственно, что ему запомнилось - тихий тон мелодичного баритона, голос сдержанный и приятный. Он оторопело повернулся к Корвин-Коссаковскому, и тот сразу, заметив его движение, повернулся к нему. Глаза их встретились, и Арсений поймал взгляд друга, но сделал ему знак не волноваться.

Между тем Протасов-Бахметьев рассказывал девицам анекдот о парижанине, приехавшем в Одессу. Его прекрасный костюм привлек внимание портного-еврея. "Скажите, пожалуйста, где вы шили свой костюм?" "В Париже" "А это далеко от Одессы?" "Да, 10 тысяч верст" "Кто бы мог подумать? Такое захолустье, а как шьют!" Все рассмеялись, Бартенев теперь не отрывал взгляд от молодых людей, но того голоса, что взволновал его, больше не слышал. После ужина он торопливо отвёл Корвин-Коссаковского в сторону.

– Я идиот, Арсений, - прошептал он, - я услышал его голос, но не узнал, кто говорил. Но он здесь. Он сказал: "Убийство - это, конечно, глупость несусветная и вздор величайший..." Это он! Не могу понять почему, но это он!

Корвин-Коссаковский вдумчиво выслушал и кивнул.

– Да потому, что он раньше сказал, что "забывать о чужих интересах - есть эгоизм невозможный и невоспитанность дурная, отсутствие истинной светскости и добродетели высокой..." - вот что это тебе напомнило. Это говорил Клодий Сакрилегус, демон-инкуб, в твоём видении, дружище.

– Точно, - поразился Бартенев, - жаль, что я его не заметил! Но он здесь!

– Ты только не волнуйся. Конечно, здесь. Я слушал, не обронит ли кто словечко "шикарно"...
– хладнокровно сжал Корвин-Коссаковский руку другу, - но его никто не произнёс. Не волнуйся.

Но сам Корвин-Коссаковский, уговаривая друга не волноваться, нервничал. Арсений знал, что его намерение опознать таинственных упырей и спасти племянниц от столь опасного знакомства - трудновыполнимо, но теперь с горечью понял, что оно почти обречено. Сказать девочкам правду было невозможно, но и скажи он её - воистину принята она будет за "глупость несусветную и вздор величайший..." Что же оставалось? Арсений Вениаминович поднял грустные глаза на племянниц. Окруженные мужчинами, они оживленно болтали. Все оборачивалось хуже, чем он предполагал.

Тут Корвин-Коссаковский заметил у окна свою сестру. Мария Палецкая чисто женским чутьем угадала тревогу брата, и тихо подошла к нему.

– Ты нашёл их?
– губы Марии Вениаминовны почти не двигались.

– Нет. Но из этой компании лучше никого на порог не пускать. Расскажи о них Нине и Лидии любые гадости, но чтобы думать о них они не смели. Что хочешь, выдумай.

Княгиня смерила его странным взглядом.

– Как? Завтра же все с визитами явятся...

Корвин-Коссаковский вздохнул.

– Да, тут никуда не денешься. Но кроме Андрея Нирода и Всеволода Ратиева, Протасова-Бахметьева и Макса Мещерского, никого в гости не приглашай. Поди, отличи тут людей от нелюдей...
– зло прошептал он.

Мария Палецкая медленно перевела взгляд на Аристарха Сабурова.

– Мне этот Сабуров подозрителен. Он говорил с Лидией в зале. И с Нинкой болтал. Впрочем, навязчивым не показался...

Корвин-Коссаковский тоже это заметил. В присутствии женщин вокруг Сабурова, казалось, сгущался воздух, и пульсировали какие-то непонятные токи гипнотического очарования, взгляд его завораживал и околдовывал, голос, как дудочка гамельнского крысолова, покорял и увлекал в неведомую бездну. Но сам он в круговороте этого мистического приворота казался отстраненным монахом, молчаливым отшельником.

– Нет, ты только посмотри!
– Корвин-Коссаковский удивленно обернулся за гневным взглядом сестры, но ничего не увидел. Бал заканчивался, гости расходились.
– Ох, святая простота, - бросила княгиня, заметив недоумение брата, - веер, веер!
– Княгиня Палецкая была взбешена напоследок замеченным ею непотребным обстоятельством: Лидия Черевина, зажав свой веер в правой руке, прикрывала им ладонь левой, а Нина, стоя неподалеку, тоже играла веером, грациозно открывая и закрывая его.

– Да что случилось-то?
– удивленно поинтересовался Корвин-Коссаковский.

– Ты что, идиот? Молодым не был?

О! Корвин-Коссаковский закусил губу. Действительно, идиот. Он просто забыл, что веер служил не только для свежего дуновения на разгоряченное танцами лицо дамы, но и в качестве языка общения девиц с молодыми людьми. Сам он когда-то знал его, да за давностью лет успел запамятовать всю эту любовную чепуху.

– И что они этим хотели сказать и кому?

– Кому - не видела, но там стояли четверо - и этот Сабуров среди них. Одна говорила - "сохрани эту тайну", другая - "твои желания будут исполнены"

– О, мой Бог, уследишь тут...
– Корвин-Коссаковский вспомнил юность и вздохнул. Да, молодежь изобретательна и находчива, в извечном стремлении полов друг к другу они, конечно же, легко одурачат умную, но неповоротливую зрелость, которой даже в голову не придёт обратить внимание на взмах веера или перчаток. Ох, быть беде...
– А где Ирина?

– В отличие от тебя, братец, мой муж не забыл молодости, - ядовито прошипела Мария, - вон они стоят у входа.

Точно, у арки, ведущей к выходу, стояли князь Палецкий и его дочь Ирина. В руке князя был зажат веер дочери, рядом стоял Андрей Нирод и Петр Старостин. Все, похоже, прощались, князь любезно кивал молодым людям, что-то объясняя, его дочь молчала, опустив глаза в пол.