Чтение онлайн

– Иные говорят, что в былые годы и трава-то была зеленее, - расхохотался Корвин-Коссаковский.
– Но было б о чём сожалеть...

Сейчас малороссийский выговор Путилина звучал мягко - несчастного отца было воистину жаль, Христианович тоже суетился рядом: видеть мужскую истерику было невмоготу да и не последний человек пострадал.

Девицу привезли в морг при управлении, и все, обойдя корпус, спустились в подвал. Волны не пощадили лица Анастасии, но руки с гарнированными пальчиками с золотыми колечками и кружева на платье были целы, и Корвин-Коссаковский понял, почему Любомирскую быстро опознали: по всему было видно, что не из простых. Узнал же её, как выяснилось позже, старый камергер Винер, видавший девицу в свете и бывший на набережной, когда околоточный приметил тело в воде.

Сам Арсений Вениаминович сжал зубы и побледнел. "Мерещится, мерещится..." Но на шее девушки возле яремной вены были четко различимы две точки - темно-синего цвета, вокруг которых расползалась краснота. Утопленницу могло сколько угодно бить волнами о гранит набережной, но таких травм река нанести не могла. Корвин-Коссаковский не заметил, чтобы темные точки кому-то бросились в глаза, сам он всмотрелся в шею только потому, что помнил о Цецилии Профундусе, остальные же просто глядели на лицо. Князь узнал дочь и снова заверещал.

Любомирского успокоили, увели и, наконец, расспросили.

Обстоятельства дела оказались туманны. Накануне днём князь видел дочерей за завтраком около десяти утра, потом около полудня поехал с визитами и вернулся около четырех, но дочерей не видел, они выехали на прогулку, а сам он, вздремнув, к восьми приехал к Ливену. Домой вернулся в четвертом часу ночи - задержался у Ливена за бостоном. Ничего не встревожило его и ничего не обеспокоило. В комнатах дочерей не горел свет, и он прошёл к себе в спальню, позвав камердинера. Лег - это он запомнил - сразу после четырех, часы как раз отбили, и почти сразу уснул. Утром его Леонтий в одиннадцать утра разбудил, хоть до полудня будить не велено было, но из полиции господа пожаловали.

Вот и все, что удалось узнать.

К князю привели врача и обоих их снова отвели в кабинет Путилина. Между тем людьми Путилина из дома Любомирского были доставлены княжеский камердинер Леонтий Туров и горничная княжны Анастасии. Выглядели они порядком удивленными, недоверчиво и оторопело выслушав известие о гибели одной из их хозяек, переглянулись и поджали губы. После Туров, вызванный первым, спокойно сообщил, что, уложив барина, сам вернулся к себе в комнату на третьем этаже, ничего подозрительного не заметил. Что до княжон, то их обеих видел последний раз в столовой около восьми вечера, обе ужинали.

– Не запомнил ли ещё чего?

Леонтий покачал головой.

– Всё как обычно было, ваше высокоблагородие, барышни, как всегда, на кофии гадали, смеялись, потом, это я уже просто слышал, на клавикордах играли. Потом я к себе пошел и спал, пока его светлость не позвонили уже под утро.

– А утром вы сами барышню Лизавету не видели? Она знает про сестру?

– Я, когда из полиции пришли, барина разбудил, а когда он ушел, стучался в комнаты к барышне Лизавете, да она не отворила. А тут и нас с горничной забрали.

Допросили и горничную Екатерину Мальцеву. Та рассказала, испуганно косясь на рослого Путилина, что барышня Анастасия позвала её вчера около одиннадцати ночи, она, Екатерина, постели барышням уже подготовила, и помогла барышне раздеться. Та свет гасить не велела, сказала, почитает ещё. А она к барышне Лизавете поспешила.

– Ты у обеих барышень служишь?

Горничная покачала головой и сообщила, что у барышни Лизаветы сестра ее работает, Пелагея, да она в Выборг на три дня отпросилась, к родителям, отец болен, она же, Катерина, обещала барышням, что будет и за Пелагею, и за себя в эти дни работать.

– Я в двух спальнях убиралась в эти дни, закупала продукты для экономки да выгуливала пса его светлости, Вельяра, - девица хоть и заметно смущалась, но отвечала спокойно и вдумчиво.

– И ничего странного в барышне Анастасии перед сном не заметила? Не огорчена ли чем была? Не плакала ли? Не получала ли каких писем?
– поинтересовался Путилин.

Екатерина пожала плечами.

– Не нашего ума дело в господские дела лезть. Письма? Это дворецкого, Алексея Дмитриевича, спросить надо. Он за парадные комнаты, столовую, винный погреб и буфетную отвечает. И письма в его ведении. А так всё было как обычно.

– А гости в последний день были? Кто заходил?

– Заходили, - кивнула девица, барышни днём чай и кофий потребовали, когда принимали господ, барин тогда с визитами уехал, только как звать-то их, это Алексей Дмитриевич знать может, они же ему представлялись да барышня Лизавета про то скажет.

– Сегодня утром ты барышню Анастасию Михайловну видела?

– Нет, когда я пришла - её не было.

– И ты не встревожилась?

Горничная пожала плечами.

– А чего тревожиться было?
– Глаза Екатерины были холодны и спокойны, - мое дело постель убрать, в спальне всё в порядок привести, а не за барышней глядеть...

– Она часто вставала рано?

Мальцева задумалась.

– Да когда как. Барышни, с бала вернувшись, порой до полудня спят, порой разбудить их велят то в девять, то в десять. Но в этот раз будить не велено было. Я вошла в комнаты в десять, увидала, что барышни нет, и убрала спальню.

– Ни письма, ни записки на столе не было?

Мальцева покачала головой.

В разговор вмешался Корвин-Коссаковский. Он задумчиво спросил девушку:

– А собака господская... Ничем вас в эти дни не удивила?

Девица вздрогнула и изумленно поглядела на человека с цыганскими глазами, задавшего этот странный вопрос, и отчетливо кивнула.

– Это да, было. Вельяр как с ума последние дни сошёл, то метаться начинает, то прятаться, то дрожит от страха.
– Глаза самой девицы расширились, - он команды знал и слушался всегда, а тут ничего не слышит, а выведешь гулять - не бегает, как раньше, в парке, а сядет у порога и воет. Дворник сказал, что в доме может случиться пожар или кто-то умрёт. Я экономке про то говорила, но Мария Зиновьевна только рукой махнула да дурой меня обозвала.

Путилин с удивлением поглядел на Корвин-Коссаковского, но ничего не сказал.

Потом сыщики отправились в дом князя, по дороге один из них, длинноносый и жёлчный, выразил надежду, что суть сие любовная драма, и девица письмо всё же оставила, иначе - убийцу им вовек не отыскать.

– Знаю я эти хоромы господские, там никто не знает, чем другой занят...

Корвин-Коссаковский кивнул. Он был у князя и согласился со словами сыскаря. Дом Любомирского состоял из лицевого корпуса, выходившего на Миллионную, боковых продольных флигелей и двух поперечных, окружавших южный двор, примыкавший к набережной Мойки. Лицевой фасад радовал мотивами флорентийского Ренессанса, окна были обрамлены строгими наличниками, простенки декорированы парящими музами. Со двора крыльцо вело в оранжерею - зимний сад, и листья пальм бросали на плиты мраморного пола гигантскую тень. Из сада входили в комнату, здесь прямо против широких дверей сада был вход, окаймленный грациозной аркой - предметом восхищения гостей. В огромной столовой впору было устраивать спектакли. Парадные комнаты дома располагались со стороны Мойки и выходили окнами на набережную.