Чтение онлайн

Сабуров пожал плечами.

– -Я лютеровых писаний сам не читал. Он сломал католические догматы, заставил миллионы думать по-иному, но так ли много он изменил в мире?

– -Много, - размеренно кивнул Корвин-Коссаковский, - да и Кальвин не меньше. Меняя мысли - меняешь мир. Ну, раз не читали, пропустим. Ну, Декарт... он сделал мышление простым, но умный простоты не ищет. Френсис Бэкон... Его биографы надорвались в попытке примирить умственное величие с нравственным ничтожеством. Он всегда, точно жидкость, принимал форму того сосуда, в который был заключен. Нравственное поведение требует стойкости и уменья не выходить из равновесия. Это воля, но Бэкон был безволен. Он с легким сердцем женился по расчету, равнодушно смотрел, как казнили его покровителя и друга, пресмыкался перед Бекингэмом. Многие объясняют его безнравственность воспитанием, средой, иные винят время, но понятия о чести, как видно из процесса Бэкона, были тогда приблизительно такие же, как и теперь, и возможность наживать деньги, жертвуя честью, существовала во все времена... Будете спорить?

– -У него живой и деятельный ум. Он давно в могиле, но его мысли служат человечеству. Что за дело нам сегодня, каким он был при жизни?

– -Рад, что вы не возразили, назвав его человеком чести. Он был выродком, а, Аристарх Андреевич?

Сабуров рассмеялся. Разговор его забавлял.

– -Ну... В какой-то мере, да.

– -Отлично. Что до того, какое нам дело до того, каким он был?
– Корвин-Коссаковский горько улыбнулся, - о, это очень важно, уверяю вас. Мысли правят миром, ибо формируют души. Если вы усваиваете мысли содомита - вскоре вы почувствуете склонность к содомии, если вами правят мысли убийцы - рано или поздно в вашей руке окажется топор, если же вы разделяете воззрения подлеца - вы неизбежно им станете. Именно поэтому меня и страшит наша новая доктрина - она состоит из мыслей подлецов и психопатов.

– -Интересно, - задумчиво протянул Критский.

– -Увы, ничего интересного. Но продолжим. Вольтер и Руссо... Они ненавидели друг друга, но нет людей более сходных. Экзальтированная впечатлительность, внутренняя противоречивость, импульсивность, постельные аномалии и раздвоение личности. Не было ни одной фразы Вольтера, которую он не опроверг бы своим поведением. То же и Руссо. Робкий и наглый, несмелый и циничный, проклинающий свою литературную славу и думающий только о её увеличении, мечтающий о хижинах и обитающий в замках, гордый республиканец на содержании мадам де Помпадур, живший со служанкой и влюблявшийся только в великосветских дам, проповедующий принципы воспитания и отправляющий пятерых своих детей в приют для подкидышей, восхваляющий небесное чувство дружбы и ни к кому его не испытывающий - он так часто давал повод усомниться в его чести и совести, что нынешние исследователи предпочитают определить его как параноика, страдающего раздвоением личности и манией преследования. А это был кумир Робеспьера.

Критский снова вмешался в разговор.

– -Могу себе представить, что вы наговорите об остальных, но Шопенгауэр... Вы и его отнесёте к лицемерам и подлецам?

Корвин-Коссаковский бросил внимательный взгляд на Критского.

– -Шопенгауэр считал невозможным связывать мораль с соображениями пользы или ответственности перед Богом, ибо этим разрушается логика чистого бескорыстия. Это даже не идеализм, а идиотизм. "Логика чистого бескорыстия", ха! Впрочем, это влияние Помпонацци и Канта. Что до внутренней антиномии, её в нём не меньше. Он видел смысл бытия в сострадании, забота о чужом благе, считал он, пролагает спасительный путь над бездной отчаяния, в которую ввергает эгоизм. Неплохо, однако, сам был мизантропом, отличался резкостью суждений, недоверием к людям, крайней подозрительностью и мнительностью. Чёрных пакостей, тут вы правы, он всё же не творил и даже любил... правда, только собак.

Критский усмехнулся.

– -Может быть, в мыслях он был лучше самого себя?

Корвин-Коссаковский пожал плечами.

– -Я не люблю людей, которые расходятся с собственными мыслями. Мне видится в этом зачаток безумия.

Александр Критский мягко улыбнулся, но ничего не ответил.

– -Ненавязчиво пытаетесь проповедовать Божественные заповеди?
– поинтересовался Сабуров.
– Неужто вы, как наш классик, считаете, что отсутствие веры приведет к каннибализму?

– -Ну, что вы...
– Корвин-Коссаковский снова пожал плечами, - люди делятся на тех, у кого слово не расходится с делом, и тех, кто вообще не имеет своих мыслей, а в деяниях реализует лишь повседневные нужды. Только первые способны понять бессмысленность мира без Бога, у остальных же мысль так далеко не простирается. Нет Бога - значит, можно завести интрижку, одурачить женщину, по возможности, поживиться за счёт ближнего, насплетничать или донести, оскорбить или унизить.

– И провозглашая это, наша полиция яро преследует людей, идущих в народ, готовых пожертвовать собой, грозит им тюрьмами и ссылками...
– иронично вставил Сабуров.
– Разве это по-божески?

Корвин-Коссаковский почувствовал, что теряет интерес к разговору. Его слушали, но, кроме Сабурова и Критского, никто не возражал.

– -Бог создал совершенную Вселенную, исполненную гармонии и соразмерности. Почему? Потому что Он - совершенен. Человек же - образ Божий и может создать только то, что будет его образом. Но он - не Бог, он - несовершенен. И в итоге сварливый хам весь мир вокруг себя превратит в царство свар и хамства, неуч создает безграмотный мир, равнодушный к чести превратит мир в сообщество подлецов, а самовластная нетерпимость к чужому мнению попытается заставить всех перестать думать. Мне страшен мир, который могут построить наши "ходоки в народ", оторванные от жизни пустые мечтатели и доктринеры.

– -Стало быть, вы за нравственное самосовершенствование?
– усмехнулся Сабуров, - разве мало готовности положить душу за народ?

Взгляд Корвин-Коссаковского поскучнел.

– -Для того, кто ежеминутно готов умереть, если не лжёт, конечно, как сивый мерин, никакой ценности не могут иметь ни жизнь, ни нравственность, ни даже интересы народа, за которые он умирает. Я говорю, конечно, о тех единицах, у кого слово не расходится с делом. Остальные же ...
– он пренебрежительно махнул рукой, потом продолжил, - и, кстати, вот ещё одна странность ума, о чем мы уже толковали, господин Сабуров. Эти ходоки в народ, фанатично стремясь к самопожертвованию, столь же фанатично исповедуют материализм, отрицающий всякое самопожертвование.

Сабуров молчал, потягивая коньяк и с интересом слушая суждения Корвин-Коссаковского. Тот лениво продолжал.

– -Если мир определяется только слепыми материальными силами, то он есть хаос, и как можно надеяться, что историческое развитие неизбежно приведет к царству прогресса? Что может сделать сила разума против слепой стихии безмыслия, которой нет никакого дела до стремлений человека? Но кто над этим задумался?
– Корвин-Коссаковский пожал плечами.
– Потребность в метафизическом обосновании идеала так велика, что атеистический материализм спокойно сочетается с крепчайшей верой в прогресс и разум, и мнит этот вздор даже "научно доказанным"... "Закономерности хаоса"... Это прелесть. Я же по старинке верю в Бога. И в дьявола.

Он, наконец, подвёл разговор именно к тому тезису, по которому хотел услышать высказывания присутствующих, надеясь опознать чертовых упырей. Но тут их беседу неожиданно прервали.

Раздались крики и женский визг. С Ниной Черевиной случился обморок.

Корвин-Коссаковский кинулся к племяннице, ничего не понимая. До этого спириты сели вокруг круглого стола, начались вопросы, которым отвечали стуки, но Арсений Вениаминович, поглощенный необходимостью вычислить беса Клодия и беседой с Сабуровым, не обратил на них внимания.

Ратиев пытался ему помочь. Он бормотал, что девушка - настоящий медиум, он сам видел, как внутренний огонь как будто излучается от неё сквозь смертельную бледность, покрывающую черты, глаза её широко раскрылись и сияли фосфорическим блеском...

– Она походила на Пифию на треножнике...

Корвин-Коссаковский отнюдь не был благодарен болтуну, который только мельтешил под ногами и мешал ему привести девушку в чувство. Помогла Лизавета Любомирская, быстро сбегавшая в свои комнаты и принесшая нюхательную соль, при этом Арсений Вениаминович в очередной раз за вечер поморщился от дурного впечатления. Лидия даже не приблизилась к сестре, но, воспользовавшись всеобщим замешательством, снова подошла к Сабурову и начала что-то страстно втолковывать ему, глядя на него, не отрываясь, взглядом почти одержимым. Тот слушал со скучающим видом, смотрел на девицу с тоской, и что-то время от времени отвечал, лениво и односложно.