Чтение онлайн

– И что?
– Корвин-Коссаковский затаил дыхание. Он подумал, что при всей простоте рассуждения Бартенева вполне разумны, и могут помочь найти нежить.

– Ничего.
– Бартенев потёр лоб, - обычно тела забирают родственники для похорон, но есть и тела бродяг да беглых солдат, да неопознанных висельников и пьянчужек. Я и понял, что ошибаюсь. Там, у графини, все они лощеные были, и физиономии у них не плебейские. Стало быть, надо искать пропавших аристократов. Но эта публика, опять же, хоронится с честью и всем известна. Представь, появляется в обществе такой господин, граф какой-нибудь али князь, а ему тут кто-нибудь и скажет: "А как же так, ваша светлость, а ведь вы померли-с..."

– И что ты сделал дальше?

– А дальше я подумал, что нежить-то наша, стало быть, должна гостями представиться! И тут я и вспомнил про Мещерского-то. Мне говорили, что он храбрец и герой, был в корпусе Лорис-Меликова. Я и подумал-то: компания идёт, а что он тут делает? Решил, что ранен был, да на побывку отпущен. Но танцевал он, как угорелый. Куда же ранен-то? И запрос по нему отправил. Сегодня утром ответ-то и пришел. Погиб он, Арсений. Погиб ещё в сентябре.

Тут Феврония Сильвестровна занесла самовар и начала накрывать стол к ужину. Корвин-Коссаковский молча следил, как она наливает в блюдце вишневое варение, ставит на стол блюдо с дымящимися пончиками, но видел при этом залы графини Нирод и пышные апартаменты князя Любомирского, снующую публику, фраки, манишки и белоснежные манжеты.

– Ты прав, Порфиша, ты прав. Пришлые... Клодий Сакрилегус - это приехавший из Италии Александр Критский, Цецилий Профундус - убитый при Алексадрополе Макс Мещерский, но тогда... третий, Постумий Пестиферус, это, стало быть, приехавший из Москвы Грейг?

Бартенев бросил на него осторожный взгляд.

– А поймать-то мы их успеем?

Этот вопрос не сразу дошел до тяжело задумавшегося Арсения.

– Что? Поймать?
– Он зло рассмеялся.
– Критского, то есть Клодия, давно уже нет, эта нежить летает себе сейчас где-то в поднебесье и нам его не выловить. Да и твой Мещерский-Цецилий, девиц сожрав, думаю, отдать им последний долг на погост не явится. А вот третий... У третьего дом есть.

– Ты про могилу этого Николаева?

– Угу. Я третьего дня как раз подумал, что, если с младшей племянницей что-то случится - я могилу эту разрою, да нежить эту осиновым колом проткну. Пойдёшь со мной?

Вообще-то Порфирию Бартеневу могилы до сего дня осквернять не приходилось, но он, на минуту задумавшись, поинтересовался вопросом куда более насущным:

– А где мы кол осиновый возьмём?

– На моей даче срубим и обточим.

– А топор у тебя там есть?

– Есть. И нож есть охотничий.

– Ну, поехали.

Бартенев уже поднимался из-за стола.

– Поехали. И кол вырежем, и рыбкой вяленой побалуемся. Завтра в полдень - похороны девиц Любомирских. А после на Митрофаньевсий погост съездим и оглядимся.

Сказано - сделано. Порфирий распорядился сложить пончики в корзину, туда же поставить банку с вареньем, после чего друзья под новые причитания Февронии Сильвестровны, уехали. На даче Корвин-Коссаковского Арсений Вениаминович и Порфирий Дормидонтович вырубили молодую осину, легко соорудив из нее три остро заточенных кола. Корвин-Коссаковский сложил их в чехол из-под своей винтовки и повесил у входа на вешалке.

На следующее утро, выпавшее на субботу, весь город, казалось, столпился на Миллионной. Что ни говори, а было, о чём потолковать. Загадочные самоубийства двух богатейших девиц наделали в городе порядочно шуму и породили тьму предположений и без числа сплетен. Самые злые языки, к ярости князя Любомирского, сочинили весьма складную байку о том, что обеих девиц прельстил и обрюхатил некий вертопрах, да и скрылся. При этом уверенно называли имя молодого красавца Александра Критского.

Сплетня подтверждалась и тем, что Александр Критский подлинно пропал, и его, как стало известно, не смогла найти даже полиция. Не было на похоронах и Макса Мещерского, о котором, впрочем, особо и не вспоминали. Зато в толпе мелькали граф Михаил Протасов-Бахметьев и Герман Грейг. Тихо толковали и о дуэли, циники посмеивались над идиотами, устроившими потасовку из-за предмета, всплывшего на следующее утро из Невы. Не повезло, однако.

Протасов-Бахметьев и Грейг выразили князю соболезнование, Арсений Вениаминович протиснулся поближе к ним и тихо заговорил.

– Бедный отец, такая потеря...

– Что-то невероятное, - прошептал Грейг. Его томные глаза казались остановившимися.
– Если бы одна, но обе...

– Вы, мне казалось, были увлечены Елизаветой, - тихо проговорил Корвин-Коссаковский. Он с иронией относился к скорби Грейга, помня сказанное крупье в Яхт-клубе и разговор Грейга с Энгельгардтом.

– Я сватался, - тоже шепотом ответил Грейг, - да она сказала, что сердце ее принадлежит другому.

Корвин-Коссаковский удивился. Ему казалось, что он разговаривает с Постумием, третьим из нежити, но сейчас он в этом усомнился. На лице Грейга застыли злость и обида, и они казались подлинными. Впрочем, если он действительно подбирался к богатому приданому, но ему второй раз не обломилось, то обида понятна.

– И кто был ваш соперник?
– задумчиво поинтересовался Арсений Вениаминович.

Грейг пожал плечами.

– Один раз я видел её на прогулке с сестрой и Александром Критским, но я спрашивал его - он сказал мне, что видов не имеет. Был и Протасов-Бахметьев, но она его не жаловала, Энгельгардта звала картежником. Мещерского выделяла, но он жениться не собирался. Кто же тогда?

На похоронах была и Нина Черевина. Она случайно вечером в пятницу из тихого разговора Ирины Палецкой и Татьяны Мятлевой узнала о смерти подруг. Повела себя странно. Утром в субботу надела черное платье и капор и сказала княгине, что пойдет на похороны. Мария Вениаминовна испугалась и стала уговаривать Нину остаться дома, но девушка только качала головой и говорила, что должна проститься с подругами. Княгиня в испуге послала записку брату. Корвин-Коссаковский получив ее, заехал к Палецким вместе с Бартеневым. Он тоже уговаривал ее остаться дома, но Нина тихо смотрела в пол и уверенно шептала, что должна быть там.

Арсений трясся мелкой дрожью и не знал, на что решиться. Он понимал, что присутствие Нины на похоронах может обернуться страшной бедой, непоправимой и горестной, но остановить Нину не мог. Тогда он попросил Бартенева рассказать девице о своем видении.

Порфирий, исподлобья разглядывая Нину Черевину, рассказал, что видел на кладбище. Нина слушала молча, не перебивая, смотрела в пол, сжимая в руках перчатки.

– Я не смог спасти ни Любомирских, ни Лидию. Девочка, эти упыри сейчас охотятся за тобой.

Нина помолчала, потом проронила, ничуть не оспаривая Корвин-Коссаковского.

– Он не придёт.

– Почему?

– Его здесь нет. Я хочу пойти. Позвольте мне...

Корвин-Коссаковский вздохнул и кивнул. Они поехали втроем с Бартеневым, в карете он достал из чехла осиновые колы и отдал один Порфирию.

– Не отходи от нее, держи кол так, чтобы его видел каждый, кто к ней подходит.

Как и похороны Лидии Черевиной, погребение сестер Любомирских осложнилось дурной погодой. Дождь, сперва мелко накрапывавший, вскоре перешел в ливень, к тому же поднялся ветер - холодный и пронизывающий, пахнувший снегом. Порфирий Бартенев, едва увидел гробы, умолк, насупился и лишь порой поднимал глаза на рыдающего князя Любомирского, но кол из рук не выпускал и не отходил от Нины Черевиной. Рядом стоял Корвин-Коссаковский, сжимая второй кол. Надо сказать, что публика не обращала особого внимания на то, что они держали в руках, все прятались под зонтами и перешептывались.