Чтение онлайн

Нина с глазами, налитыми ужасом, смотрела на распухшие тела утопленницы и вынутой из петли, прикрытые белым газом. Гробы уже насколько раз пытались забить, но Любомирский всякий раз начинал кричать - резко и истошно. Корвин-Коссаковский поддерживал Нину под руку, боясь, что ей станет дурно. Но та молча стояла и смотрела на гробы, не обращая внимания ни на людей вокруг, ни на заботы дяди.

– Все они налгали, эти сны. Все налгали, - тихо пробормотала наконец она.

Девушка казалась жалкой и странно повзрослевшей, но Корвин-Коссаковский считал, что цена такого взросления была чрезмерно велика. В чем была виновата эта явно нездоровая телесно и душевно девочка, выросшая в дурной семье? Тем, что упыри захотели есть?

Арсений не заметил, чтобы кто-то пытался подойти к Нине, но слышал злобные шепотки в толпе, муссирующие все те же подлые и пошлые сплетни о Любомирских и Лидии Черевиной, и ему снова показалось, что он окружен упырями. Но он не двигался, только сильнее сжимал кол в руках, оглядывал толпу и чувствовал, как закипает в душе ярость. Он проиграл, не смог найти ни одного упыря, хоть и был предупрежден, а стало быть - вооружен. Но по-настоящему вооруженным он чувствовал себя только сейчас, сжимая в руках кол осины. Теперь он твёрдо решил добраться до могилы Николаева завтра же. Он все равно не выпустит мерзавца. Уж этот последний не уйдёт от него, ответит за всё.

Ирина Палецкая стояла вместе с матерью, смотрела на гробы в странном отупении, ничего не говоря, чуть раскачиваясь, точно тростинка на ветру. Рядом с ней стоял Андрей Нирод, в толпе судачили о помолвке. Неожиданно князь Любомирский охнул и завалился на бок, - на кучу свежей земли. Его тут же подхватили, попытались помочь встать, но он упал снова. Его почти на руках отнесли в карету, погребение же быстро завершилось.

Корвин-Коссаковский и Бартенев отвезли Нину домой, к Палецким. Девушка чувствовала себя неплохо, лишь была грустна и задумчива. Друзья разъехались по домам, договорившись на следующий день встретиться на даче Корвин-Коссаковского и навестить проклятую могилу - с заступом, лопатами и осиновыми кольями.

Эпилог.

Бог терпит оппозицию, но наставляет ей рога.

Кажется, бл. Августин

Дьявол -- палач на службе у нашего Господа.

Мартин Лютер

Убояться дьявола - значит оскорбить Бога.

Жан Боден

Царствует ад, но не вечнует над родом человеческим.

Песнопение Великой Субботы

Расставшись с Бартеневым, Арсений приехал к себе на Лиговский, переоделся, попросил чая. Он совсем не хотел спать, сначала читал, потом сидел, бездумно глядя в камин, где тлели обугленные головешки. Потом задумчиво вынул из кармана два амулета - Нинин и снятый с девицы Любомирской. Направился на кухню, где извлёк из шкафа большую банку с прозрачной жидкостью и плотно притертой пробкой. Это была крещенская вода, стоявшая у Анфисы круглый год, кухарка использовала ее от всех болезней. Арсений открыл банку и опустил туда оба талисмана.

Потом закрыл, задумчиво рассматривая амулеты, рисунки на которых, увеличенные водой, казались непривычно выпуклыми. Зачем? Этого он не знал, но засунул банку в свой сейф, запер и перекрестил замок. Он проиграл. Но злость и гнев продолжали бродить в нем. Он посчитается с мерзавцем, непременно посчитаеься, хотя бы с одним...

– Это вы зря...
– голос раздался от окна, где в сени портьеры обрисовался силуэт худого мужчины с резкими уродливыми крыльями.
– Отдайте их мне.

– Клодий...
– глаза Корвин-Коссаковского сверкнули, он вдруг понял, что абсолютно бездумно, точнее, руководствуясь каким-то туманным пониманием того, что опасно оставлять эти безделушки на комоде или столе, сделал то, что привело к нему эту нечисть. Клодий пришел за амулетами, которые невесть что для него значат, но они именно значимы. Это было точно. И сам инкуб извлечь их из агиасмы, освященной воды, не сможет.

Арсений поймал Клодия Сакрилегуса! Нетопырь меж тем оказался совсем рядом.

– Не нужно делать глупости.

Корвин-Коссаковский пожал плечами.

– А я и не собираюсь. Они останутся там, где лежат.

Сам Корвин-Коссаковский с затаенным любопытством, точно редкого урода в кунсткамере, разглядывал это существо. Теперь в том проступила сущность: хищный профиль, пылающие алыми углями в ночи глаза на узком лице, обтянутом змеиной кожей. На красавца он совсем не тянул. Встретишь такого в ночи - заикой останешься.

– Ваши претензии ко мне - надуманы. Этот глупец Любомирский еще мог бы предъявить мне счетец, но вы... Девица в здравии, а то, что у вас убыло, так не нами убыло... Отдайте, - голос Клодия был низким и хриплым.

Арсений задумался. Он понимал, что нежданно и негаданно возникла та ситуация, когда он может задавать любые вопросы нечисти и диктовать свою волю - ничем не рискуя. Но удивительным образом не знал, о чём спрашивать, точнее, вдруг осознал, что спрашивать инкуба ему не о чем. Он и сам понимал, что произошло, понимал и то, что нечисть до исхода полной луны должна исчезнуть навсегда. Знал он и то, что никто из этой братии не может быть страшнее Аристарха Сабурова, мерзостнее Германа Грейга и Данечки Энгельгардта, пошлее Севочки Ратиева.

– Исчезни, нечисть, - резко бросил Корвин-Коссаковский. Ему отчетливо послышался гнетущий запах разложения и гнили выгребной ямы.

– Вы должны вернуть...

– Исчезни, я сказал, - рыкнул Арсений, - это я решаю, что я должен.

Призрак исчез. Корвин-Коссаковский поднялся, отчетливо прочитал: "Да воскреснет Бог", не столько желая избавиться от воспоминаний о встрече, сколько надеясь рассеять витавший в воздухе смрад, потом принёс из прихожей чехол винтовки и вынул оттуда осиновые колья. Долго сидел перед камином, поглаживая древесную кору и заточенное острие. Молчал. За окном в шуме проливного дождя послышался стук колёс экипажа. Пробило полночь. Где-то в глубине дома раздались тихие шаги Калистрата.

– Барин, вы не спите?
– камердинер заглянул за спинку кресла, и когда хозяин повернулся, сообщил, - к вам гость.

– Кто ещё в такое время?
– недовольно бросил Арсений и замер.

В прихожей что-то тихо щелкнуло и вдруг запело:

Jeder Tag war ein Fest,

Und was jetzt? Pest, die Pest!

Nur ein gross' Leichenfest,

Das ist der Rest.

Augustin, Augustin,

Leg' nur ins Grab dich hin!

Oh, du lieber Augustin,

Alles ist hin!

Корвин-Коссаковский встал. На пороге, иронично улыбаясь, стоял его сиятельство граф Михаил Протасов-Бахметьев. Его серые, точнее, стальные глаза, чуть искрились, на лице была приклеена улыбка.

– Ты не волнуйся, милейший, - обернулся граф к камердинеру, - господин твой, говорил же, примет меня, не правда ли, Арсений Вениаминович?

Корвин-Коссаковский отчетливо кивнул. Калистрат исчез за дверью. Протасов-Бахметьев развёл руками и шутовски поклонился.