Чтение онлайн

Ворон обернулся – перед ним стояла Ива.

– Господин полицейский, он что-то натворил? – в голосе ее слышалось раздражение.

– Сударыня, вы его знаете? – подозрительно покосился на нее полицейский.

– Еще бы мне не знать собственного кучера! Я оставила его возле вон того магазина, вышла через пять минут, а его уже и след простыл! Тебе где велено было ждать? – обратилась она к потерявшему от удивления дар речи Ворону и потрясла пакетом с зеленью, который держала в руках.

Полицейский оглядел богато одетую барышню и попятился.

– Что мне теперь прикажешь, на себе овощи тащить? – продолжала, не обращая на него внимания, Ива. – Сколько раз говорить, стой, где приказано. Из жалованья вычту. Ну-ка, быстро пошли, – тут она изволила заметить съежившегося толстяка. – Господин полицейский, я могу его забрать?

Тот лишь что-то проблеял и, надвинув поглубже свою мятую шляпу, отошел.

Ива с Вороном быстро пошли прочь. Пройдя приличное расстояние, они свернули в глухой переулок и остановились.

– А я и не подозревал в вас таких актерских способностей, - улыбнулся Ворон.

– Я и сама не подозревала, - Ива тяжело дышала от быстрой ходьбы и от волнения.

– Кажется, вы спасли мне жизнь.

– Значит, теперь мы квиты.

– Вы о том случае на острове? Я уже, честно говоря, забыл о нем. Так давно это было.

– А мне кажется, совсем недавно, - она задумчиво теребила высунувшийся из пакета хвост петрушки.

– Просто у меня с того момента целая жизнь прошла, - грустно усмехнулся Ворон.

– Вы… убежали из тюрьмы? – спросила Ива шепотом, хоть рядом не было ни одного человека, и вдруг, взглянув вниз, воскликнула. – У вас кровь!

Тут и Ворон заметил, что его штанина запачкана кровью – видно, от долгой ходьбы открылась рана.

– Надо перевязать, - сказала Ива и, набрав в грудь воздуха, решительно добавила. – Мой дом недалеко. Пойдемте.

Ворон покачал головой и улыбнулся:

– Вы просто чудо, Ива. Спасибо вам за помощь, но теперь я пойду.

– У меня дома никого нет. Папа на время переехал к своей больной сестре, кухарка и горничная приходят только утром. Вас никто не увидит!

– Ива, я беглый каторжник. Вы уже нарушили закон, обманув полицейского. А что будет, если Наследник узнает, что вы помогаете преступнику? Поверьте, вы и так сделали для меня очень много. Прощайте.

И он повернулся уходить, но лишь сделал шаг, раненая нога подвернулась и он упал бы, если бы Ива не подхватила его.

– Это от того, что мы долго простояли, - сказал Ворон, но уже не так уверенно. – Она разойдется.

– Конечно, - согласилась с улыбкой Ива. – Мой дом вон в той стороне.

Дома Ива усадила его на диван, принесла бинты, лекарства, чистую воду – она понятия не имела, как обрабатывать раны, и поэтому достала все, что могло, по ее мнению, пригодиться. Пока Ворон занимался перевязкой, она приготовила поесть.

За обедом она выспросила у него все, что ей хотелось знать. Она так умело задавала вопросы, что Ворон и сам не заметил, как рассказал ей и про Виринею, и про половину монеты, и про тюрьму, и про Черный остров, опустив, естественно, самые жуткие подробности. Так по душам он ни с кем никогда не разговаривал, и впервые в жизни он почувствовал, что кому-то небезразличен. Ива слушала, раскрыв широко глаза, почти не дыша и время от времени по-детски всплескивая руками. Глядя на нее, Ворон ощущал, как оттаивает его душа.

Так они просидели около часа. Ворон не хотел задерживаться дольше, чем этого требовала необходимость: как ни приятно было ему общество милой девушки, как ни уютен был ее дом, надо было возвращаться на остров – он боялся, что, заметив его отсутствие, Виринея что-нибудь учудит, да и злоупотреблять добротой Ивы он не хотел. Нога болела поменьше и, пройдясь по комнате, он убедился, что вполне в состоянии дойти до пристани, где оставил лодку.

Ива проводила его до прихожей и попросила заходить к ней, если будет возможность. Ворон отворил дверь – и обомлел: на пороге стоял Аскалон.

Ворон интуитивно дернулся назад, сбив какой-то шкафчик, но увидел, что бежать бесполезно: в дом за Аскалоном вошли двое вооруженных телохранителей. Ива вскрикнула, Аскалон от изумления выронил букет, который держал в руке, охранники вскинули ружья.

– Да что же за день такой! – сказал Ворон.

– Ива! – Аскалон никак не мог прийти в себя.

А она потерянно переводила взгляд с одного на другого, в ее глазах стояли слезы.

– Руки! – качнул на Ворона ружьем один из охранников.

Ворон помедлил, потом вдруг широко улыбнулся, бросил палку и поднял руки. Его связали.

– Боже мой, - прошептала Ива, - это я виновата.

Она подбежала к Аскалону:

– Пожалуйста, отпустите его.

Аскалон посмотрел на нее и ничего не ответил.

– Аскалон, я прошу вас. Конечно, он заслужил наказание, но он ведь уже получил свое! – она не понимала, что говорит.

– Ива, не надо, - сказал Ворон.

Аскалон бросил на него тяжелый взгляд и махнул охранникам – Ворона увели.

– Ну как же так! – Ива была в отчаянии. – Неужели он опять… Аскалон, пожалуйста, я прошу вас об одолжении. Разве вы не сделаете для меня такую малость?

Аскалон шагнул к двери, она схватила его за рукав:

– Ну, что вам стоит?

– Ива, - слова давались ему с трудом, - я не могу.

– Ну, поймите, я же до конца дней себе не прощу. Если бы вам пришлось жить с такой ношей на сердце! Я же прошу не за него, а за себя.

– Я не могу, - повторил Аскалон тверже. В груди его что-то рвалось, а в голове был туман.

– Вы слишком далеко зашли в своей мести, - сказала она с тихим отчаянием.

– Дело не в мести, - ответил Аскалон. – Вы не понимаете.

Она устремила на него последний, полный надежды взгляд.

– Я не могу, - выдохнул он.

Взгляд потух.

– Не приходите ко мне больше, - прошептала она и отступила.

Аскалон постоял, опустив голову, и вышел.

Во Дворец Аскалон возвращался с радостными вестями – первую половину их плана оказалось осуществить гораздо проще, чем они думали, - но радости он не чувствовал. И даже не ссора с Ивой, имевшая вид полного разрыва, угнетала его: по совету отца он учился ставить государственные интересы выше личных, а до страшной катастрофы, не сравнимой ни с какими сердечными проблемами, оставалось всего пять дней. Теперь все зависело от того, не ошибся ли Правитель в своих предположениях, потому что на исправление ошибок времени уже не оставалось. Аскалон привык верить отцу больше, чем себе, и все его доводы казались ему достаточно убедительными. И он вполне бы смог разделить его уверенность в успехе, если бы не имел случая пообщаться с Виринеей лично. Он вспоминал ее искаженное злобой лицо; он не мог забыть, какое наслаждение доставляли ей чужие мучения, как легко она убивала. Такая женщина не может любить, а что уж говорить о том, чтобы променять свою жизнь на жизнь другого человека! Пять дней до катастрофы и призрачная надежда, зависящая от настроения взбалмошной бабенки – слишком неуравновешенны были шансы.