Образ жизни
Шрифт:
4
О, всё ты слышишь, Всё ты видишь, Мой древний, стойкий мой народ! На тёплом, на родимом идиш Подводишь общий скорбный счёт. Какие вырыты могилы Для мудрой азбуки твоей, Но всё звучит «Хаванагила», И возрождается еврей. Что в пятой ты графе напишешь, И что в какой графе иной, Когда ты общим смрадом дышишь Земли, как мачеха, родной? Любая подлая дешёвка Здесь топчет твой природный дар. И что ни день, то вновь уловка Под самогонный перегар. Фольклор твой жёлтою слезою Исходит, светлою слезой. Глаза глядят, и рот смолою Не запечатать: «От азой!» [19] И только души предков светят, Их голоса ещё звучат. Не говорят на идиш дети — Надежда только на внучат. 19
От азой! — вот так! (идиш).
5
И до меня терпели и скорбели, Но в годы бед голодных и смертей Узнал и я, что сам из колыбели, Из скорбной той, Узнал, что я — еврей. Что я печатью мечен иудейской, Что я изгой в своей родной стране, Что виноват я матерью еврейской — И знак презренья лишь за то на мне. И, стало быть, — ни счастья мне, ни славы В краях российских нечего искать. …У страшной сталинградской переправы Зачем спасла меня от смерти мать? Затем, чтобы потом все эти годы, Весь этот сонм сплошных ночей и дней Доказывать каким-то тёмным гадам, Что я не хуже их, хотя — еврей. Чтобы всю жизнь выслушивать угрозы, И с боем брать гнилые рубежи. Что толку! Даже Маркс или Спиноза Для них — не больше, чем пархатый жид. Мне кажется, что все усилья даром, Мне кажется — украли жизнь мою. И чудится — над новым Бабьим Яром, Перед расстрелом я опять стою. 6
Сколько б ни длился мой жизненный путь — Горечи этой забвенье не тронет: Не воскресить, никогда не вернуть Сестру мою Яну и брата Моню. Да поубавилось ближней родни И у меня в этом горе вселенском. Под Вознесенском зарыты они, Под Вознесенском… Всё это снится в предутренней мгле, И подступают тоска и обида: Страшно не то, что их нет на земле, — Страшно, что жив ещё тот, кто их выдал, 7
(Речь, услышанная и записанная автором на митинге общества «Память» у Казанского собора в Ленинграде в декабре 1989 года)
«… Это иудеи — всей беды основа — Нас лишили воли и земли. Это Каганович, это Троцкий Лёва Русское крестьянство извели. Это всё они — пархатые поганцы — Разорили дочиста страну. Да не из обрезов, а из обрезанцев Казаков косили на Дону. Вышли, словно вепри из большого леса, — Сразу мор пошёл и недород. И в своих корыстных, подлых интересах Стали, гады, спаивать русский наш народ. Питер и Москву замазали позором, Все святыни обрекли на слом: Повзрывали церкви и соборы — Синагог настроили кругом. Акают и окают для вида, И своё происхожденье скрыв, Носят на исподнем все звезду Давида, Снится им Израиль, Тель-Авив. Всё у них в руках — и власть и сила, Потому и суд они вершат. Вот теперь лишили нас сахара и мыла, Дай им волю — и воды лишат. Ох, мы проглядели с простотой мужицкой Этот в революции изъян: Свердлов и Зиновьев, Моисей Урицкий Предали рабочих и крестьян. Русичи, страшитесь этой силы грозной! Перестройкой пользуясь сейчас, Из могилы встали Пастернак и Гроссман — Им неймётся опорочить нас. Хватит! Надоело! Мы терпели долго! Терпим, а просвета не видать. Ох, глядите, братцы, как бы наша Волга Не стала в море Красное впадать!..»8
Я брал уроки у рассвета. И мне далась учёба эта Не так беспечно и легко. Я брал уроки у заката, У речки, у тропы покатой, Что убегала далеко. Когда кипели в сердце слёзы, Я брал уроки у берёзы — Её щемящей чистоты. Когда уже сдавали ноги, Я брал уроки у дороги И у небесной высоты. Я не стремился стать богатым. И мне была сладка растрата Души бездомной и судьбы. Я брал уроки у разлуки, У птицы, что просилась в руки, У чёрной заводской трубы. И вот теперь, дождём прошитый И градом ледяным пробитый, Я пред зимою одинок. Снег ранний падает и тает, И до земли не долетает, И новый мне даёт урок. 9
Всю душу отдал Октябрю и Маю, И потому, наверно, без души Я дни свои бесцельно проживаю В промозглой развороченной глуши. Видать, дана была и мне отвага Пожертвовать и пренебречь собой. И я старался, даже раньше флага, Взойти над баррикадою любой. Рубил с плеча и левою, и правой, Но вышло так — в том не моя вина, — Что оказался бастион трухлявым, И вдруг открылась «вражья сторона». Когда знамёна разом все опали, Я увидал такой сюжет смешной: Не те — враги, что предо мной стояли, А те — что были рядом, за спиной. Что делать мне сегодня, я не знаю: Кого оборонять, кого крушить? Всю душу отдал Октябрю и Маю. Как жить теперь без собственной души? 10
Унылая бесснежная зима — Черны деревья и темны дороги. И как многосемейные остроги, Стоят в тумане серые дома. А радио вещает каждый час, Что вот на днях пойдут снега большие По Украине и по всей России — Такая радость снизойдёт на нас. Пока что не светло от этих слов. Душа считает прошлые потери. И остаётся только ждать. И верить В пришествие великое снегов. Толпа сомнений и раздумий тьма; Безрадостные множатся итоги. Черны деревья и темны дороги — Унылая бесснежная зима. 11
Мне хорошо вдвоём с дождём, И думается просто. Чего мы ждём, Чего мы ждём? Сиротского погоста, Где будут зарастать травой Бесхозные могилы? Чего мы ждём, Чего мы ждём, Мой соплеменник милый? С декабрьским днём наедине И с веткою раздетой, Маячащей в моём окне Вопросом без ответа. Чего я жду, Чего я жду? О чём ещё болею? Свою надежду и беду Зачем ещё лелею? Уже не здесь мои глаза — В иных дождях и зноях. Ещё я жму на тормоза, Но, может быть, не стоит. Уже свистят мои крыла, Уже стучат колёса. Там — ни двора и ни кола, И тысяча вопросов. 12
У серых заборов, У старых афиш, Последний декабрь, О чём ты молчишь? Последний декабрь На этой земле, О чём ты молчишь В наступающей мгле? О том ли, Что лето, как жизнь отцвело, О том ли, Что в мире угасло тепло? Последняя осень Уже за спиной. Глаза уже тянутся К жизни иной. И первый снежок. Заметает следы Последней утраты, Последней беды. Последней надежды, Что стала тщетой, И самой последней Тропинки крутой. Мой город родимый, Как стылый вокзал. Тебя я с собою, Ей-богу, бы взял. …Но ты мне в ответ Лишь печально молчишь У серых заборов, У старых афиш. 13
В Доме культуры Сорокалетия Октября Декабрьским вечером ханукальные свечи горят. Взаимно вежливы: у гардероба не толкается никто. Старый еврей сбрасывает ратиновое пальто. Держит за ручку внучонка Янека; Детство своё вспоминает дед. Ханука-дедова, Янека — Ханука: «Вот тебе, внучек, хануке-гелт» [20] . В тысяча девятьсот девяностом году (кто бы подумать мог?) Жарят евреи латкес, ставят на стол пирог. Те, что всю жизнь не поднимали головы, Слушают ребе Мойшу, приехавшего из Москвы. Даже семидесятилетние не могут его понять — Что уж о молодёжи тогда толковать? Вот и смычок ударил по высокой струне. Ах, вы дни мои, годы! — И после войны — на войне. Дед удивлённо склоняется внучеку на плечо: «Ой, кто ж это разрешил? Наверное, сам Горбачёв». …Полузабытая Ханука В Доме культуры Сорокалетия Октября — Того самого Октября, Что Хануку отобрал. 20
Хануке-гелт — ханукальные деньги (идиш).
14
Январских облаков сниженье, И поздний серенький рассвет, И ветра головокруженье, И череда других примет. Сухой январь ничем не пахнет, Зимы бесцветной медлит власть. И дом, как для беды распахнут, Готовой на порог упасть. Здесь можно жить четыре жизни, Но будет даже днём темно. И солнце никогда не брызнет В твоё окно. Как в стенах старого острога, Которому не рухнуть век, Здесь обрывается дорога И замышляется побег. Поделиться с друзьями: