Образ жизни
Шрифт:
Помни войну
Поэма
«Помни войну»
За последние 5 тысяч лет было около 6 тысяч войн. Всего 300 мирных дней выпало человечеству за этот период. В войнах погибло около 5 млрд. человек (примерно столько сегодня жителей нашей планеты). Средства, затраченные на войны, можно представить себе в виде золотой ленты шириной 124 км, высотой 10 м, длиной 41 тыс. км
1. Пролог Войны
Когда ещё пещерный человек Селился по брегам прозрачных рек, И первые налаживались луки — Была уже в зародыше видна Грядущая зловещая война; К ней приспосабливались головы и руки. Когда впервой поднялся род на род, И кто-то первый двинулся вперёд, Оставив за спиной свою пещеру, Тупым вооружившись топором, В чужой пещере учинил погром — Они открыл вражды и горя эру. Когда? Тому назад сто тысяч лет Пещерник, по-походному одет, А может, налегке — с копьём и камнем, — Издав Войны безумно дикий рёв, Он разметал соседа жалкий кров Захватнически грязными руками. Не мамонт был и не бизон пред ним — Такой же человек и побратим, Но он не узнавал в нём побратима. Тогда дикарь предположить не мог В какой та драка выльется итог, В какой жестокий счёт, необратимый. 2. Беда у городских ворот
Неузнаваемый герой, И трус неузнаваемый Встают в один и тот же строй На городской окраине. Встают у городских ворот, Где вражий дух зловонится. Плечом к плечу идут вперёд, Плечом к плечу хоронятся. Кто первый вымолвит «Пора!», На супостата двинется, Кто первый прокричит «Ура!» И на врага накинется; Кто будет первый здесь убит Из тех, в огне которые, Народом будет не забыт, И не забыт Историей. Но тех, что вышли из огня, Железом не испорченные, И уцелели — не винят, А воздают им почести. А тот убит, да не забыт Родными, другом, городом; А тот забыт, хоть не убит, И не представлен к ордену. Но вот настал и твой черёд — И ты встаёшь, не думая. И в полный рост идёшь вперёд — Беда у городских ворот! 3. Бахча под Сталинградом
В августе сорок второго года Выпала хорошая погода, Вызрели арбузы на бахче. Над Красноармейском — воздух чёрный, А на Волге — нефтяные волны, Самолёт в прожекторном луче. Мы живём в дому большом, холодном Вместе с мамой, на пайке голодном. Во дворе — заброшенный амбар. И порою кажется, что к ночи Прокричит последний в жизни кочет, И последний догорит пожар. Но однажды очень тёплым утром В нашем быте, по-сиротски утлом, Будто луч надежды засиял: Прошуршали у калитки шины, Тормознула старая машина, И шофёр меня в кабину взял. Сын его — товарищ мой и сверстник (С ним осколки собирали вместе, Лишь налёт закончится едва) — Восседал в кабине очень важно. Как сынок отца-шофёра каждый, Знал «автомобильные» слова. Едем мы втроём в машине крытой По дороге, бомбами разбитой, Едем на ближайшую бахчу. А вокруг стоит такое лето, Зеленью обугленной одето! Кажется: не еду, а лечу. Ах, бахча-баштан, какое диво! Как дышалось счастливо-счастливо — Красный сок так сладок и лучист! — Лопай, пацанва, рубай от пуза, Не робей — не лопнешь от арбуза. Только бы не прилетел фашист. Но фашист — как будто, гад, подслушал — Прилетел, подлец, по наши души: Небо почернело от крестов. Он летел к заводу и посёлку, Сыпал бомбы на бахчу без толку — И арбузы проливали кровь. Грунта окровавленные груды Вдруг возникли рядом. И отсюда, Нам казалось, что не убежишь. Мы скатились в лог, в кустарник колкий; И над нами взвизгнули осколки, В этот раз мою не тронув жизнь. Да, мою не тронули, а рядом Сыпанули так железным градом, Пулемётным градом небеса. И товарищ мой застыл навеки, Не успев закрыть в горячке веки. Сок стекал, как красная роса. Он лежал, как будто улыбаясь, И надкушенный кусок сжимая В тоненькой, как веточка, руке. Неподвижные глаза смотрели Вверх, где страшные кресты чернели, Лихо выходили из пике. Но фашисту показалось мало, Что на одного нас меньше стало. Он опять смертельно заходил, И опять строчил из пулемёта — По брезенту снова, по капоту, По бахче растерзанной лупил. Над товарищем моим убитым, К голове припав щекой небритой, Будто бы окаменел отец. Глухо плакал он, большой и сильный. Небо снова становилось синим: Улетели, гады, наконец. Я очнулся, горько разрыдался; Мне казалось — я один остался В этом грубом мире на Земле, Где бушует смертоносно пламя. Но ждала меня в посёлке мама, И стоял посёлок, как во мгле. Утром в воскресенье это было: Пепелищем улица дымила. Около пожарной каланчи Милиционер лежал убитый. Весь Красноармейск, как гроб открытый Был, когда вернулись мы с бахчи. …Столько лет. Но ясно и теперь я Вижу эту первую потерю — Детство выжгло вспышкой огневой. Не убитый взрывом, не сгоревший, Уцелевший чудом, повзрослевший, Прошептал я маме: «Я живой». Я живой, но это — только случай. Я живой — убит дружок мой лучший; Он напротив в доме раньше жил. Впереди друзей немало будет, Но скажите, кто вернёт мне, люди, Этого, с которым я дружил. Сталинград горел, горела Волга, И сирены выли долго-долго, И над переправою, черны, Тупо самолёты выли снова. С мамою остались мы без крова, И без хлеба посреди Войны. Но бахчи кровавая картина, Но отец над мёртвым телом сына, Но безумно плачущая мать… Этот чёрный, этот ад кромешный На Земле, такой святой и грешной, И сегодня трудно вспоминать. Уцелел я. Подрастают дети, Но всё снится, снится на рассвете, И не прекращается Война. В памяти моей тот день и ныне. Кровь того худого пацана, Кровь Бахчи вовеки не остынет. 4. Горький сахар
В ту пору каждый был с бедой знаком. А на восток всё шли и шли составы. И вышла мать моя за кипятком, И от состава нашего отстала. Расстрелянные рвались облака; Война трясла меня в вагоне жёстком, А я ревел, потом молчал, пока Меня не сняли с полки за Свердловском. Я помню: сахаром кормил тогда Меня солдат. Он левою рукою… Да, левою кормил меня солдат, А правая осталась под Москвою. Солдат смотрел — и слёзы по щеке: «А у меня убили, гады, Кольку! Рубай, сынок!» И я, зажав в руке, Рубал тот сахар пополам с махоркой. Тот сахар был на самой на Войне. Где ты, солдат? Судьба твоя какая? Не знаю. Только и до этих дней Твой горький сахар на губах не тает. 5. Послевоенный год
Ещё скуден стол, дырявый карман — Только воздухом душа и жива. На обед была трава-мурава, А на ужин был макухи кусман. Да ещё пришли на каждый порог (Не упросишь — не скостят, не простят) Тот налог, да снова этот налог. На кого налог? На вдовьих ребят? И на курицу, что в прошлом году Принесла одно яйцо по весне. На несчастье налог, на беду, Что достались людям в чёрной Войне. Отрыдает и затихнет беда, Зарубцуются сражений следы И трава зазеленеет, когда Отшумят потоки вешней воды. Но навек не унесёт та вода Половодьями бушующих рек Всех невзгод, что напахала беда, Болей всех, что перенёс Человек. На пригорке земляника взошла, И щавель зазеленел у стены, И вскормила крапива полсела. Да и кое-кто вернулся с Войны. Не хватает у станка работяг, И на жатве не видать косарей. Горе горькое сиротских ватаг — Ребятишек без отцов-матерей. В неизбывной бедноте деревень, В запустенье истлевающих изб Вызревает, возрождается день — Вот и соками плоды налились. Вот и колос на ветру зазвенел, И со взятком возвратилась пчела. Кто-то весело и горько запел, Кто-то выкрикнул: «Была не была!» 6. Ладога. Следы Войны
После Войны прошло лишь десять лет, А Ладога ещё являла след Войны — её кровавого лица, Не уничтоженного до конца. У кромки леса отдыхает пляж… И здесь, неподалёку — тральщик наш, Похожий на хозяйственный утюг. Он пашет воду, словно землю плуг. Он гладит воду — впрямь, как утюжок, Записывая скромно свой итог: «Ещё один для плаванья район От старых мин освобождён». А пляж живёт, жуёт, поёт, гудит: Ребёнок малый, старый эрудит Нечастому лучу светила рад. И высыпал фанерный комбинат — Их весь такой весёлый коллектив, — Что завтра им запишется в актив: «Мы, дескать, можем в будни попахать, Но и умеем дружно отдыхать.» …А наш утюг — наш тральщик, стало быть, Не должен даже и на миг забыть Плавучих мин, затерянных в войне, И тех, что дремлют там, на самом дне; Контактных мин и неконтактных мин — И над водой, и в глубине глубин. Чугунный шар, свинцовые рога… О пляж! Нам тоже жизнь дорога. Но мы себе утюжим утюжком, И нам сейчас такой словарь знаком: «Восьмёрка» [16] , якорь, трал, резак, минреп [17] — Сегодня это наш насущный хлеб. 16
«Восьмёрка» — мина образца 1908 года.
17
Минреп — трос между миной и её якорем.
7. Если бы не Война
Если бы не прошлая Война Было бы нас не двое, а пять. Был бы тогда брат у меня Статью — в отца, а лицом — в мать. Была б тогда сестра у меня Лицом — в отца и со статью маминой, Если б не проклятая Война, На которой целое поколение сгорело в пламени, Целое поколение строителей и скрипачей, Целое поколение неродившихся слов, Неувиденных снов, Невзошедших цветов, Целое поколение ваятелей и врачей. Если б не проклятая Война, Какая красивая была бы семья. Была бы мама моя — не вдова, а жена, Если бы не прошлая Война. Было бы нас пять, а не двое, Была б совсем другая страна. И всё сейчас, наверное, было б другое, Если бы не Война. Леитраот [18] , Россия!
Поэма
1
Итак, сотворяется борщ. Сначала берётся капуста, Потом — чтобы не было пусто — Всё, что в огороде растёт: Всё принимаем в расчёт. Итак, сотворяется борщ. По норме хохлацко-рассейской И с примесью той иудейской, Что в области этой кипит, И дремлет до срока и спит. Итак, сотворяется борщ. Всё дело теперь за приправой, Что найдена под переправой, Под тою Сарептой крутой, Той осенью сорок второй. Итак, сотворяется борщ. Лишь каплю Варшавского гетто С того или этого света, Щепотку от Бабьего Яра, И «Памяти» крошку с Базара. Итак, сотворяется борщ. Минутку… Болгарского перца, Кусочек еврейского сердца, Крупинку молдавской травы — Для этой начальной главы. Итак, сотворяется борщ. Садитесь. Уже наливаю. Перед полётом к Синаю Присядем за общим столом. Извольте. Хлебайте. Шалом! 18
Леитраот — до свидания (ивр.).
2
Ах, боже мой, чем плохо имя Хаим? А имена Натан и Аарон? Не хуже тех, что часто мы встречаем: Степан, к примеру, или Спиридон. И в паспортной графе увидишь реже (Такие невесёлые дела), Допустим, Нухем — больно ухо режет. Поэтому и пишем «Николай». До «Николая» дело нам какое? Но с именем таким полегче жить. И бродит Нухем с вывескою гоя, Хотя вослед, как прежде, слышит: «Жид!» Вот только б нос ещё слегка подправить И эти иудейские глаза, И грусти в них немножечко убавить. Возможно всё. Но одного нельзя. Нельзя забыть, что под тяжёлым камнем — Та, что тебя когда-то родила, — Лежит твоя родная мама Хана. Такие, Нухем-Николай, дела… 3
А встречал я и таких людей, Которые говорили мне, презренья не пряча: — Не может быть, чтоб минёром был еврей: Какую-то выгоду он преследует, не иначе. Но я старался умерить свой пыл, Когда говорили мне, багровея: — Не может быть, чтоб у мартена еврей был; Просто ему у мартена теплее. Просто он зашибает рубли, Поэтому, видать, и мартен его греет. Не может быть, тоб еврей водил корабли, — Просто ему на волне веселее. Здесь даже не о чем толковать: Знаем мы ваше хитрое племя. Вам сподручнее торговать — Как всегда, так и в наше время. Не знаю, чем я не угодил Этим людям, слепым и упрямым. Наверное, тем, что отчество не сменил; Наверное, тем, что в глаза смотрел прямо. А, может быть, тем, что нахлебался всего, Но не ползал, не унижался. И от племени своего Ни под каким видом не отказался. Поделиться с друзьями: