Чтение онлайн

Петр снова грустно улыбнулся. Жалко, но папа с мамой никогда не узнают, где и как погиб их единственный сын. Наверное, через месяц-другой придет им казенная бумажка с надписью: «пропал без вести». Так и будут до конца жизни думать, что вот-вот вернется их Петенька. А его уже много лет не будет в живых. Бедные, они даже не смогут побывать у него на могилке.

Предательские слезинки от жалости к самому себе выкатились из уголков глаз. Петр отложил на время винтовку, которую сжимал в руках, и ладонью провел по лицу, вытирая выступившую влагу.

Первый день в окопах прошел неплохо, некогда было думать о боли, и ей пришлось на время затаиться. Наступил вечер. Солнце медленно большим оранжевым кругом, пробиваясь сквозь тучи, уходило за горизонт, неслышно призывая всех к спокойствию. Незадолго до этого немцы предприняли еще одну атаку на бугор, но на этот раз со стороны деревни, стараясь подобраться поближе, прячась за брошенными грузовиками, которых здесь стояло превеликое множество и которые вдруг, словно по взмаху волшебной палочки, превратились из хороших помощников в мертвые куски железа. Петр не участвовал в отражении этой атаки, лежа на другой стороне опоясавшей верхушку холма траншеи, в направлении реки. Оставалось только оглядываться, но так все равно ничего не было видно. Поэтому пришлось лежать молча, прислушиваясь к звукам доносящейся сзади перестрелки. Насколько он помнил, все поле возле деревни было заставлено грузовиками, стоявшими ровными рядами, как на параде. Там находились тыловые службы Юго-Западного фронта, как и они, попавшие в ловушку. И вот сейчас сотни машин – брошенных, разбитых, разграбленных – напоминали о былой мощи умирающей здесь армии.

Немцев отогнали, и они, напоследок нанеся очередной минометный удар по высотке, ушли ночевать, оставив дозорных на случай, если вдруг окруженные попытаются пойти на прорыв. Оставшиеся гитлеровцы всю ночь освещали небо ракетами, которые бледно-холодным мерцанием рассекали темноту.

Ночью некоторые из раненых красноармейцев, кто мог двигаться, сползали к стоящим автомобилям, принесли патроны, немного еды. Кто-то пробрался к реке и принес так нужную воду. Пусть она и отдавала болотной гнилью, но это была живительная влага. Первым делом ее залили в кожух пулемета и только потом раздали раненым. Получилось всего по нескольку глоточков, но зато разделили на всех, по справедливости. Снова собрав фляги, ходячие раненые пошли вниз к реке, чтобы запастись водой на завтрашний день. Но немцы услышали звуки и ударили туда из минометов, так что обратно на позиции вернулись не все.

В середине ночи к Петру подошла Наташа, обходящая раненых, принесла ему шинель.

– Давай повязку поменяю, а то загноение начнется, – она присела около окопчика и вытащила из сумки моток серого, десятки раз мытого-перемытого бинта.

– Зачем? – Петр пожал плечами. – Я не собираюсь жить вечно, а свой срок уж как-нибудь протяну. Оставь лучше для завтрашних боев. Наверняка другим понадобится. Фрицы будут с утра лезть, как тараканы у нас в столовке.

– Ну как знаешь, – медсестра убрала бинт обратно. – Там ребята конину варят в блиндаже, у тебя котелок есть с собой?

– Нет, вместе с ногами потерял.

– Да ладно ты, не ерепенься, – Наташа укрыла Петра сверху шинелью. – Ну вот, всяко теплее будет, прямо как в лучших домах. Ладно, котелок с ложкой я тебе добуду, не с голоду же теперь помирать, а мясной бульон всегда полезен, с ногами ты или без.

Она встала и пошла дальше вдоль окопов, останавливаясь возле каждого бойца. Через час Наташа вернулась вместе с двумя однорукими солдатами, аккуратно тащившими небольшой термос. Кто-то успел раздобыть в стоящих машинах кучу котелков, и под руководством того самого одноногого политрука каждый из живых получил по целой поварешке несоленого мясного бульона с маленьким кусочком вареной конины в придачу.

Петр, повернувшись на бок, выпил горячее содержимое котелка, чувствуя, как становится теплее внутри. Долго жевал жесткое мясо, не решаясь его выплюнуть. Силы обязательно пригодятся. А еда – это дополнительная энергия.

Неожиданно открылось кровотечение на левой культе, он почувствовал это по сделавшемуся вдруг мокрым краю шинели, которого он случайно коснулся рукой, пытаясь определить свой теперешний рост. Ощутив внизу что-то липкое, Петр перевернулся на спину и запустил руку к ногам. Под левой культей уже натекла небольшая лужица крови. Помогая себе руками, Петр сел. Немного кружилась голова. Подтянув шинель, он острым снарядным осколком, лежавшим рядом, сделал внизу нее небольшой разрез и, приложив усилие, оторвал узкую ленту. Этой полоской Петр перетянул себе ногу в середине бедра, как раз немного выше отреза. Наташу звать на помощь он не стал, решив, что сделает это, если кровь не остановится. Через какое-то время кровотечение прекратилось, но зато мокрая культя стала сильно мерзнуть. Обернув ее шинелью, Петр откинулся на спину. От слабости кружилась голова, ноющая боль внизу никак не успокаивалась, не давая возможности уснуть, чтобы хоть ненадолго отрешиться от всего в эту бесконечно тянущуюся холодную ночь.

Незадолго до рассвета пришел знакомый солдат, которого звали Миша, высокий и худой, словно жердь. Он служил в их дивизии в артиллерийском полку ездовым. Одно время позиции артиллеристов и пехоты были совсем рядом, поэтому солдаты хорошо знали друг друга. Несколько дней назад Мишу серьезно ранило в левую руку, ее пришлось отрезать выше локтя из-за начинавшейся гангрены. И вот сейчас в своей длинной шинели, пустой левый рукав которой болтался в такт шагам, он шел вдоль траншеи, разнося патроны. Узнав в мерцающей от осветительных ракет полутьме Петра, присел рядом, прямо на землю.

– В левом кармане, кажись, немного табачку было и кусок бумаги, скатай цигарку, а то сам не могу, – не поздоровавшись, хриплым голосом попросил Миша.

– Давай, – Петр повернулся на бок, чтобы удобнее было двигать руками. Сам он не курил, но часто видел, как самокрутки из собственного самосада делал отец, смоливший, как паровоз, из-за чего в избе всегда пахло крепким табаком.

В школе Петр попробовал с ребятами покурить, но, крепко затянувшись с непривычки, долго потом не мог откашляться от тяжелого дыма, попавшего в легкие. После этого желание стать курильщиком, как отец, пропало напрочь.

Вытащив из кармана Михаила тощий кисет и аккуратно сложенный обрывок газеты, Петр не спеша, стараясь не проронить в темноте ни крошки махорки, сделал свою первую в жизни самокрутку.

– Готово, – сказал он довольным голосом, рассматривая свое творение под тусклыми отблесками очередной немецкой осветительной ракеты, медленно падающей невдалеке.

– Огонь есть? – Миша взял самокрутку в правую руку.

– Нет. Я ж не курю.

– Эх, ладно, пройдусь поспрашиваю, – Миша встал и, оставив ящик с патронами, пошел вдоль траншеи. Вскоре он вернулся, держа в руке зажигалку, сделанную из патрона.

– Подсоби, а то самому никак, слишком высоко оттяпали, даже прижать не получается, – кивнул он в сторону культи.

– Наклоняйся, – Петр зажег огонь и поднес его к лицу Михаила. Тот с наслаждением затянулся, выпустив облако серого дыма, своим тяжелым запахом накрывшее Петра. Затем присел рядом, пряча огонек цигарки в ладони, – сказывалась привычка, выработанная на войне, чтобы не стать легкой добычей немецкого снайпера.

– Наши вчера прямо под огнем мост восстановили. Немцы лупят из пушек и пулеметов, а они бревна таскают. Командовал полковник, кавалерист. Ему взрывом руку оторвало. Кто-то из своих его и понес в тыл, здесь не оставили. Лишь бы дошли. Но молодцы наши, мост доделали и ушли по нему… Ну как ты? – немного помолчав, спросил Миша.

– Хреново, – не стал лукавить Петр. – Кровотечение открылось, пока остановил, много крови потерял. Сам-то почему не ушел? Ноги есть, шанс выйти, стало быть, тоже есть. Протез поставишь, будешь как все, никто и не поймет, что рука деревянная.

Михаил немного помолчал, продолжая вдыхать папиросный дым:

– Выйти-то, может, и смог бы, ты прав. Только кому я без руки нужен буду? Я часовщиком был на заводе. Знаешь, какая там точность нужна при сборке? Эх, брат, тут и двух рук мало, не то что одной.