Чтение онлайн

Стало понятно, что летчик превысил число М, равное трем. Недорезов сразу же начал его трясти:

– Какое было М на самом деле? Не три тридцать пять?

Аблязин упорно твердил:

– Больше два тридцать пять не видел!

– Хорошо, разберемся, – сурово сказал комэска, беря в руки еще влажную сигналограмму.

И разобрались. Хамид ошибся: число М после запятой было действительно больше – четыре десятых! Но перед запятой-то стояла цифра 3. Летчик «проспал» полный оборот стрелки указателя числа М. Новый абсолютный рекорд мира для серийных самолетов – 3 604,24 километра в час! Знай наших – рекорд американца Э. У. Джоуренца, который он установил 28 июля 1976 года, побит на целых 74,68 километра! То, к чему летчики-испытатели готовятся годами, тщательно просчитывая профиль полета, его режимы, возможные неприятности и последствия, наш Хамид совершил в первом же полете. Мало того, он этого даже не заметил! Жаль, конечно, что нельзя было его официально зарегистрировать, наоборот, все усилия были направлены на то, чтобы «замять» это «выдающееся» достижение. Со всеми погрешностями урезали М до 3,28. Но и этого было бы достаточно, чтобы снять самолет с эксплуатации, а летчика-рекордсмена навсегда изгнать из авиации.

Как поступили с самолетом? На нем, кроме обгоревших номеров и звезд, других свидетельств «нового мирового рекорда» не было. На всякий пожарный руководство авиации ПВО вызвало комиссию Министерства авиационной промышленности, в состав которой были включены эксперты по самолету и двигателям, а также летчик-испытатель. Комиссия колдовала вокруг самолета около недели, потом отгазовали двигатели, о чем-то долго советовались, и наконец летчик-испытатель поставил точку на этом деле, выполнив облет самолета на потолке.

– Самолет годен к дальнейшей эксплуатации без ограничений! – таким был вывод испытателя и комиссии.

На МиГе восстановили номера и звезды, и он продолжал летать.

Как поступили с летчиком? Хамид отделался глупой улыбкой на разборе полетов, двумя контрольными полетами на потолок и репутацией самого слабого летчика полка. Его «подвигов» хватило бы на отстранение от полетов десятка пилотов, однако он продолжал летать, держа в напряжении группу руководства полетами и непосредственных командиров.

А пилоты полка долго не могли успокоиться. «Проспать» полный оборот указателя числа М – это надо же умудриться! Шкала указателя числа М сопряжена со шкалой прибора скорости. Обе они имеют круглый циферблат, полный оборот которого равен скорости тысяча километров в час, или одной единице числа М. На приборе скорости есть окошко, в котором при дозвуковой скорости ничего нет, а при проходе скорости звука появляется цифра 1. Соответственно по окончании второго оборота она сменяется цифрой 2. Не заметить, как стрелка полностью прошла и третий оборот при полете на потолок, – это просто невероятно! Для летчика указатель числа М – основной прибор на этих режимах полета. Это все равно, что разогнаться на автомобиле со скорости двести километров в час до трехсот пятидесяти – и не заметить!

Постепенно командиры и летный состав полка перестали обращать внимание на промахи Хамида. Начальник же политотдела Семик относился к нему как к родному сыну, а «кровинушкам», как известно, все прощается, и все их недостатки кажутся достоинствами.

Мы же, его «неродные дети», непрерывно находились под недремлющим партийным оком. И спрос с пасынков был самый жесткий, особенно если дело касалось аморальных, на его взгляд, поступков. При этом сам начальник политотдела «топтал» все, что шевелится. Как говорил «Старый», «его гардеробчик был от шестнадцати до шестидесяти». В гарнизоне мало было женщин, которым он не предлагал бы подружиться и приятно провести время. Большинство из них, конечно, отказывались предложения такого крутого партийного босса. Но было немало и согласных, которые надеялись хоть таким способом улучшить свои жилищные условия или продвинуть мужа по служебной лестнице.

Пытался «представитель ЦК КПСС в полку», как он любил себя называть, наехать и на меня. К тому времени я был разведен, но очень любил женщину, которая, к сожалению, была замужем.

Гарнизон – это цивилизованная, но все же большая деревня, в которой все всё друг про друга знают, в том числе и интимную сторону жизни. Не знают, как правило, только обманутые мужья и жены. И вот, узрев во мне злостного греховодника и нарушителя морального кодекса строителя коммунизма, Семик вызвал меня в политический отдел.

– Есть мнение партийной организации полка…– интригующе начал он.

– Наверное, хотите предложить мне поступить в Высшую партийную школу, – нагловато предположил я, понимая, что ничего хорошего это мнение мне не сулит.

– И мы, партийная комиссия полка, полностью его поддерживаем, – не оценив моей иронии, торжественно продолжил начальник.

Решив больше с огнем не играть, я молча ждал, какую же гадость приготовил для меня этот подленький человечек. А тот с явным удовольствием произнес:

– Есть мнение исключить вас из партии!

Вполне возможно, он рассчитывал, что, напуганный таким суровым приговором, я упаду на колени и буду биться в истерике, умоляя не губить мою честь и карьеру.

– И вы знаете за что, – давая понять, что приговор обжалованию не подлежит, закончил он.

– Хорошо, но когда на партийном собрании будут обсуждать мое персональное дело, я молчать не буду, заодно расскажу и о ваших похождениях. И с большим интересом это будут слушать несколько сот офицеров, а с еще большим – десятка два рогатых мужей, чьих жен вы трахали, – как можно спокойней ответил я.

Что тут началось!

– Как вы смеете мне угрожать! За клевету на представителя ЦК КПСС в полку ответите по всей партийной строгости! Вы у меня больше летать не будете! Да вы меня не только оклеветали, но еще и шантажируете! Меня, представителя ЦК! Вы подняли руку на самое святое, что есть на этом свете! На партию! Вам не место в ее рядах! – распалял сам себя Семик.

Терпеливо выслушав этот бред, я подошел к двери и как можно будничнее ответил:

– А там и посмотрим, кому не место в партии. Ну, а пока дело не дошло до парткомиссии, как мужик мужику тебе скажу: «Пошел ты на…»! Мне терять, сам знаешь, нечего!

На самом деле и мое спокойствие было, скорее, напускным. Несколько дней я с напряжением ждал ответного хода со стороны Семика. Однако мои слова возымели свое действие, и начальник политического отдела не решился инициировать мое исключение из партии. Но все же исподтишка, при всякой возможности он мне «гадил» как только мог. На людях со мной он был подчеркнуто вежлив, но каждой клеткой своего организма я чувствовал его лютую ненависть. И вскоре коварство этого человека проявилось на деле.

Меня представили на должность заместителя командира эскадрильи. Я уже временно исполнял обязанности замкомэска, после того как в местный ЛИС (летно-испытательная станция) ушел замечательный летчик и хороший человек Коля Арсланов. И исполнял уже довольно долго. А тут опять проходит несколько месяцев, а приказа о моем назначении почему-то все нет. Я не волновался, потому как знал, что другого на эту должность вряд ли назначат. Занимаясь полетами и молодыми летчиками, некогда мне было проследить за своим назначением. Но мои сотоварищи стали намекать на то, что пора бы и обмыть майорское звание, которое полагалось при этой должности, и я решил поинтересоваться, где же затерялся приказ. Наш кадровик невнятно и неохотно стал что-то объяснять, обвиняя вышестоящие кадровые органы. В конце концов, я сам позвонил в управление кадров ВВС Закавказского военного округа, и мне сказали, что поступило указание от нашего начальника политического отдела придержать мое назначение из-за низких морально-политических качеств назначаемого офицера. Я пошел жаловаться командиру полка, который тут же при мне позвонил в округ и дал команду на дальнейшее движение документов, а потом по телефону «отодрал» Семика за интрижки, которые он строит за его спиной. И было это явно не впервые: Жуков, не стесняясь в выражениях, отчитывал и предупреждал начпо, что прощает ему это в последний раз.