Чтение онлайн

Из меня вырывается сдавленный вой, ужасный, исковерканный звук, которого я никогда прежде от себя не слышала. Это звук разбитого сердца. Звук того, как родственную душу вырывают у её второй половины. И хуже всего что невинная, счастливая двухлетняя девочка в одно мгновение теряет любимую маму.

— Может, это была не она, — удаётся выдавить мне сквозь рыдания.

— Это была она. При ней были документы, и коллега её опознал. Послушайте, вы можете помочь нам связаться с ближайшими родственниками Клаудии? Экстренный номер, который она указала на работе — номер её матери — не отвечает, и...

— Мать Клаудии умерла пару месяцев назад. — Я прижимаю телефон к уху, обхватывая себя свободной рукой и раскачиваясь, чувствуя физическую тошноту.

— Можете подтвердить, что у нас правильный номер её отца, Ральфа Бомонта? Мы оставили ему голосовое сообщение, но...

— Вы позвонили отцу Клаудии?! — ору я во всё горло. — Она никогда не хотела его видеть! Она его ненавидела!

Офицер что-то отвечает, но я не слышу ни слова, потому что в этот момент в проёме гостиной появляется крошечная светловолосая копия Клаудии, с широко распахнутыми тревожными глазами и взъерошенными после сна волосами.

— Мне нужно идти, — рявкаю я в телефон и, не дожидаясь ответа детектива, сбрасываю вызов и на дрожащих ногах иду к этому сладкому ангелу, который даже не догадывается, что её мама никогда больше не вернётся домой.

— Ты не использовать тихий голос, — сонно укоряет меня Рейн, потирая глаза и зевая. — Помнишь, что мама говорила?

С громким всхлипом я притягиваю Рейн к себе и долго-долго держу, пока она что-то лепечет. Наконец я отстраняюсь и смотрю ей в глаза. Она вытирает мои слёзы своей маленькой ладошкой и говорит:

— У тебя бо-бо, тётя Обби? Тебе нужен пластырь?

Эти два невинных вопроса добивают последние осколки моего сердца. Именно так Клаудия всегда спрашивала свою малышку, когда та плакала по неизвестной причине.

Не дожидаясь моего ответа, Рейн добавляет:

— Я позову маму.

Она начинает вырываться из моих рук, очевидно собираясь побежать по коридору к маме, но я крепко удерживаю её и несу на диван.

— Мамы там нет, малышка. Посиди со мной. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Я усаживаю её к себе на колени, лицом ко мне. Долгое мгновение я не могу вымолвить ни слова, подбородок слишком сильно дрожит. Но в конце концов мне удаётся собраться и заговорить сдавленным, прерывистым голосом:

— Рейни, прошлой ночью мама ушла на небо. Она не хотела уходить. Она хотела быть здесь с тобой всегда, но у неё не было выбора. Ей пришлось уйти.

Рейн наклоняет голову и морщит свои крошечные бровки, выглядя совершенно растерянной.

— Как бабушка?

Я провожу пальцами по её мягким светлым волосам.

— Точно так же, как бабушка. Мамы больше нет… — Слова режут моё сердце, как бритвы. — Но её душа всегда будет смотреть за тобой и любить тебя.

Я не хочу этого делать, но я срываюсь, и тогда срывается Рейн.

— Я не хочу, чтобы мама была на небе! — кричит она. — Я хочу, чтобы мама была здесь сейчас!

— Я знаю, малышка. Я тоже этого хочу. Но ей пришлось уйти.

— Пусть мама вернётся сейчас!

— Она не может. Но я здесь, и я обещаю, что всегда буду о тебе заботиться.

— Я. Хочу. Мою. Маму! — рыдает Рейн, слёзы ручьём катятся по её щекам. Она спрыгивает с дивана и упирает руки в бёдра. — Ты принеси мою маму сейчас!

В этот момент Рейн так похожа на свою дерзкую, харизматичную маму, что моё тело реагирует резко и болезненно. Зажав рот рукой, я вскакиваю с дивана, бегу мимо девочки в ванную и выблёвываю всё содержимое желудка.

Когда всё заканчивается, я сажусь на пол, плача и всхлипывая. Как, чёрт возьми, я с этим справлюсь? Мне двадцать четыре, я официантка. Без денег Клаудии от Барабанщика я не смогу позволить себе жить в Сиэтле. Хотя, если подумать, теперь, когда Клаудии нет, я вообще не хочу здесь жить. Жизнь в большом городе всегда была её мечтой, не моей. Мне куда ближе тихий ритм нашего маленького родного городка.

Я принимаю мгновенное решение. Я поеду домой, в Прери-Спрингс, туда, где родители смогут помочь мне финансово, эмоционально и во всём остальном; туда, где я смогу безопасно сломаться и свернуться калачиком на сколько угодно, пока мои родители будут заботиться о Рейн.

Когда решимость наполняет меня, Рейн ковыляет в дверной проём ванной и всхлипывает, что хочет к маме. Понимая, что ради неё мне нужно взять себя в руки, я заставляю себя подняться с пола, делаю несколько глотков воды из-под крана и умываюсь холодной водой. Когда я, наконец, чувствую, что могу говорить, я подхватываю Рейн и несу её в спальню.

Мы лежим на кровати около двадцати минут, рыдая навзрыд. Но в конце концов Рейн садится и заявляет, что она голодна и хочет, чтобы мама вернулась с «небес» и приготовила ей блинчики.

Нет смысла снова всё объяснять. Она не поняла, что произошло, когда несколько месяцев назад умерла мать Клаудии, так что сейчас она тем более не поймёт. Чёрт, мне двадцать четыре, и я сама не понимаю смерть — особенно когда она забирает красивую, живую, блестящую двадцатичетырёхлетнюю женщину, которая жила и дышала ради своей малышки.

Я вытираю глаза.

— Я сделаю блинчики, а ты посиди здесь и посмотри мультик.

Я беру iPad, Рейн выбирает шоу, и когда она успокаивается и отвлекается, я мчусь на кухню с телефоном, чтобы позвонить родителям.

К счастью, мама отвечает всего после двух гудков, несмотря на необычное время. Я никогда не звоню ей перед работой, мы всегда разговариваем, когда я иду домой после смены.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает мама напряжённым голосом.

— Произошла авария, — выдыхаю я. — Клаудии больше нет, мам. Рейн со мной. С ней всё хорошо. Но Клаудия умерла.

Остальная часть разговора для меня сплошной туман. Слова произносятся, мой рот двигается, но мозг не участвует ни в чём. К концу разговора я уверена лишь в одном: мама отправляет нам с Рейн билеты на ближайший рейс домой.

Клаудии было запрещено везти Рейн в Прери-Спрингс из-за чудовищного соглашения, которое она подписала с Барабанщиком. Но я этот документ не подписывала. И я никогда не брала ни цента у этого ублюдка, и никогда не возьму. А значит, я могу делать с Рейн всё, что захочу.