Чтение онлайн

Три недели спустя

Реабилитационный центр в Малибу, Калифорния

Пот заливает лоб, когда я со всей силы бью по томам и вдавливаю педаль бочки, чётко попадая в ритм песни, гремящей в наушниках. Это мой проверенный способ выпустить пар, когда нужно хорошенько пропотеть. А теперь я пытаюсь изгнать горе, вину и стыд, которые безжалостно разрывают меня изнутри с тех пор, как моя мать умерла, так и не узнав, что у неё есть внучка. И даже не дождавшись меня, чтобы я сдержал обещание и держал её за руку.

Я сейчас чист и трезв, к собственному огромному сожалению. Так что напиться до беспамятства или забить косяк, чтобы притупить боль, я не могу. Уже больше двух месяцев я нахожусь под кайфом только от, мать его, жизни. Не рекомендую.

Дверь в маленькую звукоизолированную студию внезапно открывается, и в проёме появляется сотрудник центра в форме — чёрных медицинских скрабах. Тяжело дыша, я перестаю колотить по установке, сдвигаю наушники на вспотевшую, покрытую татуировками шею и злобно смотрю на него. Все здесь знают: этот час важнее для моего психического здоровья, чем бесполезные обязательные терапевтические сессии. Все знают, что меня нельзя беспокоить, когда я здесь — это моя версия церкви.

— Прости, что отвлекаю, Калеб, — быстро говорит сотрудник. — У тебя посетитель.

Мои брови взлетают вверх.

— В среду?

После того как пациент проходит детокс в первую неделю, ему разрешают участие в днях посещений. В моём случае это означало регулярные визиты моей младшей сестры Миранды, на протяжении всего моего пребывания здесь. А ещё, поначалу, редкие визиты давнего адвоката Полы, которой пришлось разгребать последствия моего разрушительного срыва в том нью-йоркском отеле.

Всё ещё тяжело дыша после нагрузки, я спрашиваю:

— Это мой адвокат?

Обычно я бы подумал, что это Миранда, но она вчера улетела в Париж с друзьями. Значит, остаётся только Пола — единственный другой человек в списке разрешённых посетителей.

Сестра всё время уговаривает меня добавить в список ещё имена, например, трёх коллег по группе. Или ещё каких-нибудь близких друзей. Но, как я ей сказал, я не хочу нагружать кого-то ещё своим дерьмом, да и не хочу сталкиваться с паникой по поводу того, что из-за моих идиотских поступков наша группа временно стала «непригодной» для следующего тура. Если быть честным, я просто не готов выслушивать их доброжелательные, но раздражающие подбадривающие речи.

Нет, пока меня насильно держат здесь и заставляют «проходить процесс», я хочу, чтобы меня оставили в покое: колотить по барабанам, посещать обязательные, и бесполезные, терапевтические сессии, тренироваться, играть в пинг-понг с тем клёвым актёром, который лечится здесь под вымышленным именем, и в остальном держаться особняком.

— Я не знаю, кто пришёл, — говорит сотрудник. — Мне только сказали привести тебя на экстренное посещение.

Я иду по коридору к комнате для посетителей, буквально обделываясь от страха.

Экстренно.

Именно это слово использовал сотрудник. Спустя всего день после того, как моя сестра села на самолёт.

Клянусь, если у меня отнимут сестру, меньше чем через три месяца после смерти мамы, я этого не переживу. Так или иначе, я найду способ покончить с собой, несмотря на всю охрану в этом месте.

Я заворачиваю за угол, вхожу в лаунж, и когда вижу в дальнем углу за столиком Полу, весь ужас, который я испытывал по дороге, превращается в настоящую панику.

— С моей сестрой всё в порядке?! — выпаливаю я, когда Пола встаёт и протягивает мне руку.

— Я здесь не из-за Миранды. — Пола пожимает мою руку и указывает на стул. — Пожалуйста, сядь.

Я выдыхаю от облегчения и опускаюсь на стул напротив неё. Если она здесь по юридическому вопросу, даже если в её понимании это «экстренно», с этим я справлюсь, не вспотев.

— Отель в Нью-Йорке решил, что ущерб больше, чем сообщали сначала? — усмехаюсь я.

— Я здесь не из-за этого. Я здесь из-за Клаудии Бомонт. — Она делает глубокий вдох. — Она мертва.

Моя челюсть отвисает, и Пола добавляет:

— Несколько недель назад её сбил пьяный водитель, когда она шла к своей машине после работы. А теперь её отец пытается получить полную опеку над ребёнком, твоим ребёнком, потому что Бомонт считает, что полная опека даст ему право на те же тридцать тысяч долларов в месяц, которые ты платил его дочери.

Я провожу рукой по своей чёрной вязаной шапке, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Из всех сценариев, что крутились у меня в голове по пути сюда, этого среди них не было.

— Ребёнок сейчас у него?

— Нет. С ребёнком лучшая подруга Клаудии — Обри Кэпшоу. Она долгое время жила вместе с ними в Сиэтле. Насколько мне известно, она увезла ребёнка в Прери-Спрингс, в дом своего детства, где сейчас живёт с родителями и заботится о девочке.

Я долго смотрю на Полу. Я уже некоторое время злился на Клаудию Бомонт, с тех пор как она ответила на моё искреннее, отчаянное письмо о маме коротким: «Отъебись, Си-Бомб. Уговор есть уговор. Никогда больше мне не пиши». Но даже так, я никогда не желал ей смерти. Господи, Клаудии было не больше двадцати четырёх или двадцати пяти… и вот так всё закончилось?

— Мальчик или девочка?

— Девочка. Рейн Бомонт. — Пола колеблется, внимательно глядя на меня. Наконец говорит: — У меня есть фотография, если хочешь посмотреть.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и через мгновение Пола протягивает мне телефон. На экране поразительно красивая улыбающаяся мордашка очаровательного малыша с большими голубыми глазами и светлыми кудрями. И к моему изумлению, с миниатюрными копиями моего носа и бровей.

— Рейн… — бормочу я, глядя на фото. — Бедный ты ребёнок.

С болью в груди я возвращаю телефон Поле через стол.

Два с половиной года назад, когда мы с Клаудией заключали сделку через адвокатов, она рассказывала о грандиозных планах на мои деньги. Она собиралась пойти в реабилитацию до рождения ребёнка, чтобы стать чистой и трезвой и подготовиться к материнству. Хотела снять большой дом в безопасном районе Сиэтла, с задним двором, где поместилась бы огромная игровая площадка. Планировала вернуться в колледж, добрать недостающие кредиты и получить диплом медсестры, а также открыть солидный фонд на обучение ребёнка.