Чтение онлайн

— Каково правило номер четыре? — требую я.

Сторми морщит лицо, как будто пытается в уме произвести деление.

— Никакого секса в общественных зонах!

— О. — Ее взгляд мечется в сторону кухни. — Да, насчет этого…

Я громко вздыхаю и закрываю глаза.

— Да поможет мне Бог, не говори мне, что ты трахалась в том же месте, где мы едим. — Когда она не подтверждает и не отрицает это, я открываю глаза и вижу, что на ее лице написано чувство вины. — Ты этого не сделала.

— Дурацкое правило.

— Что не так с твоей кроватью? Или с твоей комнатой? У тебя даже есть своя гребаная ванная. Почему ты делаешь это на диване и на кухне? Прояви хоть немного уважения, черт возьми. — Я топаю мимо нее в свою комнату и проклинаю ее вагину ко всем чертям.

— Мне жаль, хорошо? Просто расслабься.

Я захлопываю дверь, зарываюсь головой в подушки и засыпаю.

ГЛАВА 2

БЕН

— Ты опоздал. — Глаза Донны широко раскрыты от беспокойства, и хотя женщина улыбается, выражение ее лица обеспокоенное. Она снимает рюкзак Эллиот с моего плеча и протягивает мне чашку кофе. — Они прибыли двадцать минут назад.

— Они рано. Я пришел вовремя. — Я смотрю на часы — пять минут девятого. — Почти.

Эллиот подбегает к столу Донны, чтобы покопаться в вазочке с леденцами.

— Еще слишком рано для конфет, Эллиот, — говорю я, останавливаясь по пути в свой офис. — Прибереги на после школы.

— Я присмотрю за ней. Ты иди. — Донна выуживает красную карамель, любимую конфету Эллиот.

— Тебе нужно будет уйти через десять минут, чтобы доставить ее в школу вовремя.

— Я поняла. — Она указывает на мою шею. — Поправь.

Я поправляю то место, где мой воротник торчал с одной стороны.

— Спасибо. Молись.

— Я так и сделаю.

Я прочищаю горло и делаю паузу, чтобы собраться с духом после нашего поспешного утра. Колетт так и не перезвонила мне, заставив меня разбудить Эллиот и собрать её в школу раньше, чем она привыкла. После шестисот отказов от одежды и двух разных отказов от завтрака я пришел к выводу, что невозможно сделать мою девочку счастливой, когда она не выспалась.

— Что на тебе надето, дитя? — спрашивает Донна Эллиот позади меня, и я съеживаюсь.

Вы можете заставить девочку заглянуть в ее гардероб, но не можете заставить ее носить то, чего она не хочет. Разномастные гольфы, пижамные шорты с единорогом и рождественский свитер двухлетней давности — вот чего она хотела.

Я открываю дверь и приклеиваю дружелюбную улыбку. Ту, которая, я надеюсь, не выглядит слишком нервной, но и не слишком расслабленной.

— Доброе утро, извините, я немного опоздал.

В комнате два представителя НОЭЕ — одна женщина, один мужчина, оба в строгих костюмах. Ни один из них не сидел, когда я вошел, а это значит, что они рыскали по моему кабинету, скорее всего, просматривая мою полку со справочниками и семейными фотографиями. Я пытаюсь представить, что они видят, когда оглядываются вокруг. Подержанный письменный стол, стулья из ИКЕА, старенький компьютер. Типичный офис священнослужителя в маленьком городке.

— Пастор Лэнгли. — Женщина протягивает мне руку. — Я Хелен Джонс. Спасибо, что встретились с нами.

Когда я отпускаю ее руку, мужчина делает шаг вперед.

— Роберт Гантри.

— Приятно познакомиться с вами обоими. — Не совсем. — Присаживайтесь. — Я обхожу свой стол, ставлю кофе и обращаюсь к ним, когда они садятся напротив меня. — Чем я могу вам помочь?

Миссис Джонс лезет в свою сумку и достает папку с документами.

— Мистер Лэнгли, в нашу организацию подана официальная жалоба.

— Официальная жалоба? На мой стол не попало ничего, что было бы достойно внимания, если только вы, ребята, не разбираетесь с жалобами на парковку или громкостью музыки в святилище. — Я смеюсь. Они этого не делают. — На кого… — Я прочищаю горло. — На кого подана жалоба?

Мистер Гантри вынимает страницу из папки и протягивает ее мне.

— На вас, пастор Лэнгли.

— На меня? — Какого хрена?

Я смотрю на предложенный документ и просматриваю жалобу, поданную «анонимом», который утверждает, что является членом церкви Благодати в течение десяти лет. Обвинение заключается в том, что я «нарушил этический кодекс НОЭЕ в отношении личного характера, честности и поддержания сексуальной чистоты».

Взрыв смеха срывается с моих губ.

— Это что, какая-то шутка? — Сексуальная чистота? Я даже не держался за руки ни с одной женщиной, кроме своей дочери. — Меня что, разыгрывают? — Я оглядываю комнату в поисках скрытых камер. — Это мой брат подговорил вас, ребята, на это?

Когда они не улыбаются, у меня в животе поселяется тошнота.

— Это не шутка. — Миссис Джонс кивает на бумагу в моей руке.

— Мы относимся к этим утверждениям очень серьезно.

Продолжаю читать, с трудом различая слова сквозь туман замешательства, пока ломаю голову, пытаясь вспомнить, кого я мог разозлить. Не могу себе представить, кто мог бы подать на меня жалобу. Делаю неглубокий вдох, пытаясь сохранить вид невозмутимой уверенности, и решаю, что для того, чтобы эти обвинения подтвердились, у них должны быть доказательства. Я точно знаю, что нет никаких доказательств моей «сексуальной нечистоты». Напротив, мое ноющее тело является доказательством моего воздержания.

Я моргаю, глядя на буквы, когда натыкаюсь на имя.

Джесси Ли.

Какое это имеет отношение к… вот черт.

Кусочки, наконец, собираются вместе, чтобы создать общую картину.

Я откладываю бумагу и откидываюсь на спинку стула.

— Позвольте мне проверить, правильно ли я это понимаю. Из-за того, что я играл на гитаре на трехчасовом живом концерте со своим очень знаменитым братом, моя нравственность и сексуальная чистота теперь под вопросом?

Я ожидал бы, что они будут смущены, им будет стыдно за то, что проделали весь этот путь, чтобы противостоять мне по такому нелепому обвинению. Но они смотрят сквозь меня мертвыми глазами.

— Я не сделал ничего плохого, — говорю я, потому что, кажется, что они уже сочли меня виновным.

— Мы видели видеозапись, — говорит мистер Гантри.

— Вы видели, как я играю на гитаре. Что в этом аморального, мистер Гантри?

— Мистер Ли делал непристойные жесты, подразумевающие мастурбацию с помощью подставки для микрофона, а также использовал вульгарную речь и сексуальные намеки. Ваше решение играть в группе с сомнительной моралью вызывает подозрения, — замечает миссис Джонс, задрав свой острый носик.

— Он мой брат. — Мою челюсть сводит судорогой, и жар ярости, которого я не испытывал с тех пор, как был молодым человеком, закипает у меня под ребрами.

Мистер Гантри вздергивает подбородок.

— Джесси Ли — безбожный человек…

— Не говорите о моем брате. Вы ничего о нем не знаете.

— Его песни о разврате и сексуальной безнравственности. Он записал звуки своей мастурбации и массово продавал эти песни детям.

— Это слухи. — Я думаю, что слухи верны, но, тем не менее, у них нет доказательств.