Чтение онлайн

— Вопросы? — спросил Кейджи, его голос вновь обрёл привычную твёрдость капитана, принимающего единственно верное решение.

Вопросов не было. Было только понимание. Они больше не искали клад. Они создавали реальность. Реальность, в которой они были не ворами, а первооткрывателями. И этот обман был страшнее и опаснее любого погружения на глубину.

На следующее утро «Умихару» напоминал не исследовательское судно, а муравейник перед дождём. Но в этой активности не было и намёка на суету — лишь холодная, отточенная до автоматизма слаженность. Безумие вчерашнего дня было упаковано в строгие рамки придуманного сценария, обезличено и превращено в рабочий план.

Сняли завтрак, веселые шутки за столом, подготовку к погружению.

Рин и Рэн, словно два солдата, проверяли лебёдку. Их движения были зеркальны и лишены всякой эмоциональной окраски. Они не смотрели друг на друга — они синхронно перебирали трос, проверяли защёлки, отмеряли метраж. Скрип лебёдки, лязг металла — эти звуки были частью легенды, которую они теперь создавали. Они должны были стать «операторами», и их тела уже вживались в роли, отбрасывая всё лишнее.

Ами устроила командный пункт на ящике из-под снаряжения. Перед ней стоял ноутбук, подключённый к портативному GPS-маяку с антенной, торчащей к небу. Её пальцы летали по клавиатуре, не печатая, а настраивая, калибруя, выверяя. Каждая цифра на экране — широта, долгота, глубина — должна была быть безупречной. Она была не учёным, а картографом, чертившим границы их будущей правды. Её лицо было сосредоточено и непроницаемо.

В центре этого организованного хаоса стоял Кейджи. Он не участвовал в подготовке. Он был её объектом. Он проверял камеру в прочном боксе, щёлкая кнопками, меняя настройки. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он не смотрел на товарищей, полностью погрузившись в свой инструмент — главное доказательство их лжи.

— Трос закреплён, — доложил Рэн ровным, лишённым интонации голосом.

— Координаты зафиксированы с погрешностью в полметра, — тут же отозвалась Ами, не отрываясь от экрана.

— Камера готова, — тихо сказал Кейджи, захлопывая крышку бокса.

Он поднял взгляд и обвёл их всех одним быстрым, оценивающим взглядом. Сцена была готова. Актеры — на местах.

— Пора, — произнёс он, и это было не приглашением, а констатацией факта.

Он взял камеру и направился к трапу. Его походка была лёгкой, почти невесомой, будто он уже наполовину принадлежал другой стихии. Он не оглядывался. Он знал, что они сделают свою работу.

Рин и Рэн заняли позиции у лебёдки, положив руки на рукоятки. Их позы были неестественно напряжёнными, как у актёров, изображающих «работу». Ами сделала последнюю пометку в электронном журнале, который теперь вёлся строго «для протокола».

— Начинаем «спуск аппарата», — громко, чётко, почти театрально произнесла она, и её голос прозвучал странно громко в звенящей тишине.

Лебёдка с громким скрежетом пришла в движение. Трос начал разматываться, метр за метром уходя в зелёную толщу воды. Это был спектакль. И они играли свои роли безупречно, зная, что зрителем может стать кто угодно — пролетающий спутник, случайное судно на горизонте или их собственная совесть.

Легенда была запущена. Оставалось лишь наполнить её правдоподобным содержанием.

Скрип лебёдки затих, сменившись звенящей тишиной, нарушаемой лишь плеском волн о борт. Трос уходил в воду, натянутый в струну, его конец терялся в зеленоватой мгле. На поверхности всё было готово. Легенда жила своей жизнью: операторы у лебёдки, навигатор у приборов.

«Начинай», — мысленный голос Ами прозвучал в его голове тонкой, но прочной нитью, связывающей его с миром живых.

Он включил камеру. На её дисплее загорелся красный глазок-индикатор. Началась запись.

Под водой царствовала иная реальность.

Кейджи медленно погружался вдоль троса, как тень, как призрак, которого не должно было быть. Он не плыл — его тянуло вниз грузами, и он лишь изредка делал лёгкое движение ластами, чтобы скорректировать положение. В руках он сжимал не ящик для добычи, а камеру в прочном боксе. Холодный, инертный пластик был его единственной связью с миром законов и правдоподобия.

Свет с поверхности умер быстро, съеденный вечной жадностью глубины. Его сменили резкие, театральные лучи прожекторов, опущенных с «Умихару» и настроенных для лучшего освещения Кейджы. Они висели в толще воды, как чуждые, неестественные светила, выхватывая из мрака взвесь и создавая сюрреалистичную сцену для его спуска. Он использовал их как маяки, как ориентиры, вокруг которых выстраивал свой маршрут.

Давление нарастало, но оно было иным. Оно не давило, не пыталось его расплющить. Оно обволакивало его со всех сторон, плотное, равномерное, тотальное. Он был монолитом в монолите. Его лёгкие, заполненные водой, были лишь тяжёлой, инертной массой, не более значимой, чем груз на поясе. Дышала каждая пора его кожи, каждый сантиметр поверхности его тела, потребляя кислород из ледяной воды и отдавая обратно отработанные газы. Это был жутковатый, беззвучный обмен с бездной.

Тишина стала абсолютной. Не было ни собственного дыхания, ни бульканья пузырей, ни биения сердца — лишь высокочастотный писк в ушах, работа его собственного сонара. Он не видел глазами — он чувствовал пространство. Объёмную, кристально чёткую карту дна, каждую неровность, каждый камень.

Наконец из мрака, в месте пересечения лучей прожекторов, возник «Синсё-мару».

Кейджи замер, чувствуя ледяной холод, исходящий не от воды, а от самого корабля. Эхо давней трагедии, вмёрзшее в древесину.

Медленно он начал облёт. Он был не мародёром, а архивариусом, летописцем бездны. Камера фиксировала могучий, изогнутый нос корабля, хранящий следы давних штормов и битв; огромный руль, намертво застывший в последнем отчаянном повороте — немой укор человеческой надежде.

Он не торопясь плыл вдоль борта, фиксируя каждую мелочь, требующего внимания зрителя, крупным планом, и объектив снова выхватывал леденящие душу детали: череп крупной рыбы, застрявший в щели обшивки; идеально сохранившийся соломенный башмак, торчащий из ила у борта, словно его хозяин испарился секунду назад; рукоять самурайской катаны, вся облепленная ракушками и мёртвыми полипами, намертво приржавевшую к скобе палубы.

Затем он снова нашёл его — зияющий разлом в корпусе, похожий на рваную рану. Осторожно, не приближаясь, он направил луч прожектора и объектив камеры внутрь.

Там, в полумраке, лежало оно. Не мифическое сокровище, а вполне осязаемые, и угадываемые под наслоениями массивные деревянные ящики, перевязанные истлевшими верёвками. Один из них был разломан, и из него высыпались десятки тёмных монет. Но монеты лишь угадывались в эхо его сонара. На самом деле из разрушенного ящика вытекал бугристые, бесформенные зеленовато-коричневые комки, отдаленно напоминающие монеты.

Медь — это неблагородный металл. Она активно окисляется в морской воде, вступая в реакцию с солями и кислородом. Сначала медь покроется плотной зеленой патиной (в основном малахитом и азуритом). Это слой окислов и солей, который фактически защищает металл под ним от дальнейшего разрушения. За пару сотен лет монеты покроются не просто патиной, а толстым слоем морских отложений: ракушек, известковых наростов, ила, водорослей.

И глубже, в тени, угадывался другой ящик, из щелей которого струился тусклый, но неоспоримый жёлтый отблеск.