Чтение онлайн

– Это не форма приобщения к древней традиции китайцев, – сказал он, – а визитная карточка к содержанию. Ведь каждое движение в ушу – это некий знак, который воспринимается Высшим Разумом как вопрос. И – уже через мозг – возвращается ответ.

И вот после занятий Фрикиш начинал выдумывать свои жесты, которые в дальнейшем войдут в арсенал «Фри-ши».

А сейчас он действительно прямым ходом направлялся в Красноярск, чтобы оттуда отбыть в Москву.

Дорога была тощей на встречи.

Только в одном месте, то есть на полубезлюдном станке, нарвался на собеседников.

На мужа и жену.

Ехали куда-то учительствовать.

Муж в прошлом моряк. Она – вздыхательница по романтике.

И вот несет их в дебри, которые назвать медвежьим углом не будет преувеличением.

«Рулит» – она.

Он только весла «сушит».

– Тайна, которая умерла, и была истиной тайной.

Так она прокомментировала безымянность могилы, что стояла близ дороги.

Каменный крест и – все.

Ни кто под ним лежит. Ни даты рождения и смерти. Ничего.

– Мне один священник говорил, – продолжила она, – что смирение – самый лучший вид борьбы с самим собой. А я знаете, не согласна.

– А кто это тебе сказал, – подхватил муж, – что мало добыть славу, надо и еще ее сохранить, а то она достанется другому.

– Один отставной штабс-капитан.

– Таких и званий-то уже давно нет, – произнес Фрикиш.

– Так он, – она понизила голос, – из бывших.

Фрикиш же хотел хвастануть чем-то из тетради Магды, как учительница его определила:

– Знаете, – сказала, – я разные изречения записываю. Причем с адресом, где услышала, и с датой, когда это произошло.

Она поворотилась к Фрикишу:

– Вы ничего не можете сказать такого интересного?

– Могу, – ответил он.

– Ну и что именно?

– Если бы у любви не было границ, – сказал он, – она была бы Царицей Хаоса.

– Хм! – хмыкнула учительница. – Более чем любопытно. А еще чего-нибудь можете выдать?

– А вы мне подкиньте какую-нибудь тему, – попросил Фрикиш.

– Ну что-нибудь… – начала она.

– О воле, может… – перебил ее муж.

– Пожалуйста!

Фрикиш чуть приморщил лоб, хотя отлично знал что говорить.

– Воля – это то, что в избытке у тех, кто что-то достиг, и в дефиците у тех, кто им завидовал.

Она захлопала в ладоши.

– Повторите медленнее, – попросила она, – я за вами запишу.

Когда же речь зашла о врагах, то он выдал:

– Враг – это несостоявшийся друг.

И опять это ее повергло в восторг.

А он все думал о Магде, ибо именно из ее тетради выдавал все эти изречения. Может, она тоже вот так – между дрессировкой львов и выступлением с ними на арене, – охотилась за умными высказываниями.

Они расстались через два станка.

– Ну давайте под конец познакомимся, – протянула она ему руку и представилась: – Фрикиш Элеонора Львовна. Можно просто Эля. А он, – указала она на мужа, – Слук Григорий Демьянович.

Она смотрелась как кошечка с рождественской картинки.

Он хотел сказать «Херов», но остановился на другом:

– Оглобля.

Смеха не последовало.

Москва встретила его невиданным, как многие утверждали, бураном.

Причем если учесть, он был бесснежным, то по глазам бил не только песок, но чуть ли не с голубиные яйца камни.

Поэтому в некоторых окнах, вместо стекол красовались фанерные листы.

Первое преимущество, которое порадовало Фрикиша, было более чем очевидным: он жил прямо напротив вокзала, куда пришел поезд.

И окна его квартиры оказались в затишье.

Так что урона какого-либо он не поимел.

Соседка долго смотрела на него пустыми глазами, словно сверяя вчерашний сон с остатками памяти, которые держали в себе что-то реальное.

– Ты Вадька, что ли? – спросила.

И он не стал разочаровывать, что нет.

– В твоей комнате, – продолжила она, – милиция говорила, ктой-то повесился.

И тут он удивляться не стал, ибо висельник в его комнате был задолго до того, как он туда вселился.

И поскольку в Москве для предрассудков, как правило, жилплощадь не предусмотрена, то призрак самоубийцы к нему так ни разу и не являлся.

– И писем тут тебе целый ворох понанесли, – сказала соседка.

Но ворох этот состоял из двух конвертов с одним обратным адресом.

И оба он их послал себе сам, чтоб – на всякий случай – проверить заняли его квартиру или нет.

Если бы письма вернулись с пометкой «адресат не проживает», значит, было бы все ясно.

Пыль жирным слоем восседала даже там, где, казалось бы, ее не должно быть: на потолке и стенах.

Но телефон жил.

И, главное, не был в пыли.

Фрикиш присмотрелся к ковровой дорожке, что вела к тумбочке, на которой стоял телефон.

Дорожка выглядела новой.

И чуть позже, присмотревшись, он открыл, что она – чужая.

У той, что покупал он, на рисунке были птицы.

А здесь какие-то звери.

Да что какие-то!

Львы!

– Вот это да! – сказалось само собой.

А за стеной, где кухня, наверно, все же выбито стекло.

Сюда повеивает сквозняком.

Вышел в коридор.

Вышивки на стенах, которые – всю жизнь – заводит в рамки соседка, от ветра не находят себе места.

Заглянул на кухню.

Окно цело.

Только распахнуто.

Глянул вниз и откачнулся.

Кто-то – распятым – лежал на тротуаре.

– Софья Давидовна! – заломился он в комнату соседки.

В ответ – молчок.

Открыл дверь.

Пусто.

Вернулся на кухню.

Вновь выглянул в окно.

Возле трупа (а это явно был он) стали собираться люди.

Показывают куда-то вверх.

А вскоре и любопытство погасло.

И опять, в который уж раз подряд, объял его ужас.

На асфальте лежала его соседка Софья Давидовна.

Машины с сиренами подъехали одновременно.

Милицейская – с выбитой правой фарой. «Скорая» – с порепанным ветровым стеклом.