Чтение онлайн

На смерть Есенина поэт прочитал Сталину также отроки:

Мальчик, родившийся у белой церкви,Думали ли ты, что когда-нибудь сможешьСделать, чтоб звезды на небе померкли,Коль занеможешь.А Бог-то все видел,А Бог-то все ведал!И стало ему, безусловно, угодно,Чтоб ты пораженьем закончил победу,С распятьем была, что, наверное, сходна.И вот ты теперь, угоревший от страсти,Свое написав завещание кровью,Вдали истлеваешь от горького счастьяИ от тоски, что зовется любовью.А люди, они до скончанья дотошны,Не станут наумствовать, свят ты иль грешен,Пытать тебя будут и денно и нощно;Повесился сам ты иль кем-то повешен.Ну а тебе-то и разницы мало,В столице покоишься в ласковой сени,Чтоб слава безумьем твоя приростала,Поскольку ты миром не понятый гений».

Сталин уже собрался росчерком пера позволить эксгумацию тела великого поэта, когда его собрат остановил этот порыв:

– Это не нужно делать по нескольким причинам.

– Ну как звучит хотя бы одна из них? – поинтересовался Сталина.

– Как это ни горько сознавать, но в любом случае тень упадет на власть. Сперва за то, что пять лет скрывала. Потом за то, что решила с кем-то расправиться.

Он подумал и добавил:

– Но главное, при этом исчезнет тайна. То самое, что опекает всякую славу!

И Сталин раздумал ставить точку в этой истории.

А когда за поэтом закрылась дверь, ему позвонили.

– У нас утрата, – сказали.

– Какая? – почти бесстрастно поинтересовался он.

– Только что покончил самоубийством Владимир Маяковский.

И Сталин чуть не сказал: «Туда ему и дорога». Потому как считал самоубийц предателями.

РЮТИН МАРТЕМЬЯН НИКИТИЧ. Родился в 1890 году, член РСДРП с 1914 года. В 1917 году – председатель Совета в Харбине, в 1918–1919 годах – командовал войсками Иркутского военного округа. В 1920–1921 годах – председатель президиума Иркутского губкома ВКП (б). В 1924-1925 года – ответственный секретарь Дагестанского обкома партии.

В 1925–1928 годах – на партийной работе в Москве. В 1929–1930 годах – заместитель ответственного секретаря газеты «Красная звезда». В 1927–1930 годах – кандидат в члены ЦК партии.

Рыков рассеянно смотрел в окно, за которым шел дождь.

За своей спиной он не столько слышал, сколько ощущал сталинское дыханье. Доводы иссякли. Слова потеряли смысл. Между ними маятником раскачивалась накаленная спором пустота.

– Ссылаясь на тринадцатый год, – глухо начал Сталин, – вы забываете одно немаловажное обстоятельство.

– Какое же? – охотно отозвался Алексей Иванович.

– Тогда крестьянин находился в ярме у помещика.

– Ну и что?

– У него не было выбора, где работать и как.

– Интересно.

– Скорее, поучительно. Мы дали землю. Пытаемся снабдить машинами. Только кормите нас.

– А почему они это должны делать? Купите у них хлеб по цене, которую они установили.

Сталин нервно заходил по кабинету.

То ли половицы, то ли сапоги чуть подскрипывали.

– Мы – ! – В разрядку произнес Сталин. – И поскольку «дар» в этом созвучии имеется, мы его сделали.

– Какой же?

– Снабдили землей.

– Вот это уже точнее – «снабдили». А им надо было отдать ее безвозмездно и без всяких условий. Как завоеванную ими же.

Рыков чуть подумал и добавил:

– И вовсе не НЭП развратил крестьян.

– А что же?

– Топорная аграрная политика.

Сталин резко остановился спиной к тому окну, в которое только что глядел Рыков. Но не сумел полностью закрыть его собой. Поэтому виделся стебельком, пытающимся хоть ничтожеством, но явить себя миру. И взор Николая Ивановича все был брошен туда же, за окно, за каким разлаписто реализовывал себя дождь.

И глаза его с каждым словом леденели. Леденели, но – жгли.

И Сталин это не только видел, сколько чувствовал.

– Страну не обязаны кормить все те, кто в ней живет, – чуть назидательно произнес Рыков. Сталин молчал.

Ассоциативно подумалось, что при этом Рыков – рычал.

Да, в душе он, наверно, все же рычал. Ибо наливался той желчью, которую ощущал в себе только в те моменты, когда надо было погасить какую-либо полемику брандспойтом своего авторитета.

Но тут был тот, кто не умел слабо противостоять. Поэтому он начал почти вкрадчиво:

– Ведь есть хозяйства государственные, зачем же иметь так называемые коллективные? Тем более что они не подразумевают четкой регламентации обязанностей и прав.

Сталин понимал, что спор возвращается на повторный круг.

И вдруг неожиданно произнес:

– Два дождя в маю и урожай – в ларю.

Рыков глянул за окно. Дождя там уже не было.

Разговор обрывается на полуфразе.

– Я и сам пригрипповал, – сказал кто-то и осекся, не сообщив подробностей.

– А кто тут гриппует еще?

– Да он же!

Сам. Третий день. Нужно бы полежать, но… «Но» – всегда злит. Однако от него никуда не денешься.

А ознобец в самом деле гуляет по телу. Надо лечь. Машинально берет со стола журнал. «Новый мир».

– Ну чего тут нового? – бурчит.

Может, небольшая, но все же температура – тридцать семь и шесть – свела его с впечатления, и журнал показался ему вял, как залежалое палое яблоко, которое раньше начало гнить, чем зреть.

У того, что печаталось, наблюдалась какая-то размытость времени. Не было энергетики наших дней. Биения пульса того же Сталинградского тракторного. Да и в стихах тоже нет современной поэтической риторики.

«Дохлота дохлот», – как выразился, взирая на погоду, один из его охранников.

В самом деле где-то он прочитал:

Задумчив, как верблюд в пустыне,Идет наш безутешный векТуда, где истины простыеЗабыл ничтожный человек.Так к прошлому нас всех воротит,Как будто будущего нет,Как будто не досталось плоти,Чтобы ее обрел поэт.

Или там же:

За полтора часа страницуЕдва осилил, словно кто-тоВсю ночь вставлял мне палки в спицы,Чтоб не спешил бы к эшафоту!

Сам давно не писавший стихов, Сталин с какой-то болезненной завистью следил за тем, как потешались всем мирским поэты и все дальше уходили от своего предназначения.

И многим не хватало главного, что характеризует стихотворца. Это – честности. Обнаженности. Того, отчего начинается зубовная боль у тех, кто этого не достиг или, банально просмотрев, прошел мимо.

Все пытаются ложной значительностью заменить то, что должно пребывать в простоте и даже, может быть, в ничтожестве.

Сталин, как щенка за загривок, потрепал «Новый мир» и было уже хотел отшвырнуть его подальше, когда взор упал на стихотворение, распоперечившие две разом страницы.