Обручник. Книга третья. Изгой
Шрифт:
А Сталин не любил длинных стихов. Они ему напоминали дорогу в никуда.
Но на этот раз взор его резануло название: «Происхождение».
Интересно, на какое же еще откровение потянуло автора «Думы про Опанаса». А автором стихотворения был не всегда чтимый им Эдуард Багрицкий. И Сталин стал читать. Вслух. Сперва глухо. А потом все звонче ибо стихи, заворожили его с первых строк.
Это было как раз то, чего не хватало жизни, что одолело все, кроме заискивания перед несбыточным. Это был своего рода минерал, без которого организм души пребывал в дряхлости и немощи.
И стихи обрушились на эту обнаженную душу:
Я не запомнил, на каком ночлегеПробрал меня грядущей жизни зуд.Качнулся мир.Звезда споткнулась в беге.И заплескалась в голубом тазу.Сталин переглотнул пустоту, что образовалась во рту.
Я к ней тянулся… Но, сквозь пальцы рея,Она рванулась – краснобокий язь.Над колыбелью ржавые евреиКосых бород скрестили лезвия.Где-то – полузвучно – прошнуровал небо аэроплан.
И все навыворот.Все как не надо.Стучал сазан в оконное стекло;Конь щебетал; в ладони ястреб падал;Плясало деревоИ детство шло.Сталин промокнул лоб… Видимо, температура усиливалась. Или, наоборот, падала. А стихи шли дальше. Стихи о детстве:
Его опресноками иссушали,Его свечой пытались обмануть.К нему в упор придвинули скрижали –Врата, которые не распахнуть.Еврейские павлины на обивке,Еврейские скисающие сливки,Костыль отца и матери чепец –Все говорило мне:– Подлец! Подлец!И только ночью, только на подушкеМой мир не рассекала борода;И медленно, как старые полушки,Из крана в кухне падала вода.И Сталин, кажется, услышал, что где-то в доме тоже не закрыт кран.
Но в стихах вода, падая, не вела себя традиционно, а…
Сворачиваясь. Набегала тучей.Струистое точила лезвие…– Ну как, скажи, поверит в мир текучийЕврейское неверие мое.В самом деле – как? Из каких тайников выгрести то, что еще не было обпахано хитростью предшествующих поколений и закреплено мудростью тех, кто дал этому название.
Беспризорных знаний не бывает. Беспризорно только невежество. К которому не нужно идти, поскольку оно все время рядом.
А назовем его так, – лирический герой Багрицкого, – который воспринимал жизнь, можно сказать, контактно:
Меня учили: крыша – это крыша.Груб табурет. Убит подошвой пол.Ты должен видеть, понимать и слышать,На мир облокотившись, как на стол,А древоточца часовая точность.Уже долбит подпорок бытиё.…. Ну как, скажи, поверит в эту прочность.Еврейское неверие мое?Любовь?Но съеденные вешала косы;Ключица, выпирающая косо;Прыщи; обмазанный селедкой ротДа шеи лошадиный поворот.Сталина уже вовсю бил озноб.
А Багрицкий все нагнетал:
Родители?Но в сумраке старея,Горбаты, узловаты и дики,В меня кидают ржавые евреиОбросшие щетиной кулаки.Наверно он застонал.
Или это только ему показалось.
Но явно стало не хватать воздуху, как и тому, кто вел этот утонченный поэтический сказ:
Дверь! Настежь дверь!Качаются снаружиОбглоданная звездами листва.Дымится месяц посредине лужи,Грач вопиет, не помнящий родства.За окнами взбеленился ветер.
Белесо забилась в нервном припадке метель.
Кажется, сама природа слушала эти стихи, и, в меру своей утонченности, воспринимала их образы.
И словно ей, единственной пристрастной исповедалицы, автор говорит:
И вся любовь,Бегущая навстречу,И все кликушенствоМоих отцов.И все светила,Строящие вечер,И все деревья,Рвущие лицо, –Все это встало поперек дороги,Больными бронхами свистя в груди:– Отверженный! Возьми свой скарб убогий,Проклятье и презренье!Уходи!Теперь – уже явственно – Сталин застонал.
И последние строки были прочитаны обугленным ртом:
Я покидаю старую кровать:– Уйти?Уйду!Тем лучше!Наплевать!Сталин долго лежал неподвижно, прикрыв глаза ладонью. Остывал от прочитанного. Потом он нежно закрыл журнал и положил его на столик.
– После такого откровения, – произнес, – долго не живут.
И хорошо, что этого не слышали те, кто понимает все в буквальном смысле, а то бы еще одной жертвой на земле стало бы больше.
5
«Обвинение мне предъявлено 13 июля 1930 года. Виновным себя не признаю.
Войно-Ясенецкий».
При этом в Ташкентское ОГПУ направляет в ваше распоряжение неоконченное уголовное дело № 13 на Гр. Яиницкого-Вотского (школа Луки).
Материалы в порядковом исчислении страниц, прилагаются.
Секретный отдел Красноярского ОГПУ.
Ла-за-рет.
Это написано на снегу.
А вслух сказано:
– Лазаря нет.
Лазарь – это фельдшер. А лазарет – место, где он лечит.
Большинство по «болту». Как? Но об этом и есть случай рассказать особо.
А сейчас каждые полчаса мокрой тряпкой, в которую увернуты болты и металлические опилки, надо растирать себе голень.
Лучше до крови. И тогда придет Лазарь. И все это – сугубо по краям – смажет йодом.
А рана сама должна говорить о себе, что она есть.
И когда припожалует Гофман, конечно же врач, с кем-то из брезгливого начальства, и им надо будет что-то предъявить.
Гримаса боли более чем уместна. Но в особых пределах. Чтобы не переборщить.
Кстати, на завтрак был борщ. Видимо, повара забыли, что обед начинается не с утра.
Уже три года как Фрикиш здесь. Не в лазарете, конечно, а в зоне. Что такое зона? Один зек перевел это слово так: «Завесить Окна Найми Ангела». Что в более глубоком переводе звучит так: «Закрой хавальник и найди крышу». Ну тут, естественно, требуется перевод.
«Хавальник» – это рот.
А «крыша» – это тот, кто твое очко убережет от простонародного пользования.
И опять, наверно до конца не понятно. «Очко» – это задний проход. На зоне – единица измерения авторитета.