Обуглившиеся мотыльки
Шрифт:
Но этот маленький ключик словно въедался в кожу. Словно растворял кислотой кожу.
Ключ.
Ключ.
От его сердца. Он теперь был в ее руках.
А ключи от ее сердца в руках у других людей, которых она больше не может любить.
Ее еще никто и никогда так не любил. Ее вообще любили? Так, чтобы не требуя ничего взамен? Не упрекая? Без страсти, напряжений, взглядов вскользь, молчаний и ненависти?
— Это неправильно. По отношению к тебе, — прошептала она, отходя от Локвуда, отворачиваясь от него, ища ответы где-то в душном пространстве этого маленького кабинета, в гулких басах музыки, доносящейся из зала, в своей испепеленной и почерневшей душе.
Хэллоуин придумали для того, чтобы давать людям возможность черноту своей души выражать посредством дьявольской атрибутики. Переодетая под вампира (самое банальное, фантазии не хватило) она полностью отражала свою душу, которая одновременно терзается и терзает, страдает и причиняет страдания, иссушенная и выпивающая энергетику других людей, Елена, эта наивная девочка в прошлом, отчаянная в настоящем и сука в будущем, была сбита с толку. Ее обида по отношению к Тайлеру не стоила и цента. Он не заслуживал отрицательных эмоций. Она не имела права дарить их ему.
Тайлер вновь ошеломлен. Он не знает, что снова сделал не так.
Догадается чуть позже: полюбил не ту лярву.
Елена резко обернулась. В полумраке ее заплаканное личико было особенно привлекательно. В Тайлере оно вызвало сожаление. В Деймоне бы — страсть. И во втором случаем все снова бы закончилось синяками и болью.
— Я не понимаю, — он сделал шаг вперед, но подойти вплотную не осмелился. Пленка не позволяла сократить расстояние.
— Я схожу с ума. И я виню в этом всех: тебя, отца…
Деймона! Давай же, произнесли это имя. Оно раненной птицей мечется в твоем сознании, обезумевшем зверем терзает твое сердце.
— Мать… А мне следовало бы винить только себя… — она подошла ближе, но ни Елена, ни Тайлер не смели решиться на тактильную близость. Им мешало что-то, что-то застряло костью в горле. И Елена чувствовала, что эта кость становится причиной удушья. Причиной медленной асфиксии и дикой агонии. Воспоминания смешивались в единую консистенцию, и этот яд поражал центральную нервную систему, выводя работу организма из строя.
— Только себя, потому что я ожидаю от людей слишком многого, получаю ничтожно мало, а потом… — она подошла еще ближе. Она стала разрывать пленку. Она хотела ее разорвать. Если нельзя рассказать всей правды о Добермане, всей правде о своей одержимости, то почему не спеть колыбельную о своих чувствах? Так ведь сильно хочется напеть свою боль кому-то… — А потом пытаюсь сделать вывод, что мои ожидания оправданы. Что я вовсе не разочарована.
Она уткнулась головой в его плечо, неловко обняла Тайлера, словно заново его, по-настоящему, познавая. Это длилось в течение нескольких секунд, почти неуловимых. Потом Елена обратила на парня взгляд. Тот прожигающий и разжигающий огонь взгляд, который и привлекал людей. Взгляд, говорящий: «Все твои слова ничтожны. Я знаю гораздо больше истин».
— Ты просишь меня остановиться, а я не могу. Я продолжаю бежать, продолжаю делать это, несмотря на то, что сильно устала, что хочу отдохнуть, что хочу…
Она не договорила. Ей не позволили. Локвуд положил ладони на лицо девушки, он приблизил Елену к себе, заставляя ее замолчать, замереть в бездвижии. Он понимал ее боль: резко остановиться не получается — становится еще хуже. А приводить в порядок сбитое дыхание и учащенное сердцебиение — занятие довольно-таки долгое. И Гилберт продолжает бежать по инерции, чисто рефлекторно.
Он ее останавливает, резко врываясь в ее жизнь, в ее осень, покрытую пылью из-за не востребованности. Он врывается в ее серость, берет краски и раскрашивает пространство.
Он ее останавливает поцелуем. Бескомпромиссным. Страстным. Обезоруживающим. Он ее останавливает страстью чувств, стремлением доказать, что она ему нужна, своей любовью. Он ее останавливает, резко прижимая к себе, не оставляя путей для отступления.
Деймон вспыхивает порохом в памяти. Он начинает сгорать в душе, а чувства Тайлера лишь ускоряют процесс. Елена не состоянии отключиться, поддаться опиуму. Она просто впивается в плечи Локвуда пальцами, ноготками оставляя продольные нити царапин, отвечая на поцелуй рьяностью и остервенелостью. Это сводит Локвуда с ума: он ощущает покалывания на кончиках пальцев и воспламеняющуюся страсть в душе.
Ее слезы скатываются по щекам, солью разбавляя сладко-горький вечер их откровений. Ключ от сердца впиваются в кожу. Ключ от ее сердца затерян где-то в спальне Сальваторе.
Девушка отрывается от парня, отталкивает его от себя, но тот не намерен отпускать девушку. Он тонет в ее взгляде, тонет в ее магии, в ее шарме, в ее красоте, понимая только одно: если раньше ему «сносило крышу» от этой девочки, то теперь ее напрочь снесло.
— Ты моя, — шепчет он, делая шаги вперед и прижимая девушку к парте. — Пожалуйста… — хватает ее за талию. Резко. Безапелляционно. И у Елены впервые перехватывает дыхание. — Пожалуйста, откройся мне…
Она не его. И она открылась, но, увы, не ему. Однако это не играет никакой роли. Елена не хочет снова тонуть во лжи, и она решается на нейтрализацию чувства вины посредством страсти: приближается к парню, целует его, вплотную прижимаясь к нему.
Ее поцелуи более откровенны, чем прежде, в их близости нет официальности и условностей. В их близости перестал существовать призрак Сальваторе. Он на время растворился. Он на время исчез в небытие, в прошлом.
Погибель! Погибель настигает Тайлера Локвуда уже сейчас, когда он хватает свою возлюбленную за талию, приподнимая Гилберт и усаживая ее на стол. Погибель настигает этого парня, когда он оказывается меж ногами этой девушки, когда поддается страсти, когда каждым прикосновением пытается себя убедить, что Мальвина тоже впустила его в свое сердце, что раскрыла все свои секреты и тайны.
Ее же погибель настигает, когда она позволяет Тайлеру быть слишком-слишком откровенным. Ей хочется, чтобы Доберман растворился кислотой в ее душе. Хочется отказаться от своих прежних устоев и страсти к этому мужчине, который бьет и целует, спасает и топит, уничтожает и возрождает.
И они оба возгораются, пламя страсти начинает согревать их озябшие тела. Дыхание сбивается, а пульс учащается. Прикосновения обретают хаотичный и откровенный характер. Руки Тайлера проникают под одежду — к обнаженной коже, к ткани белья. Руки Елены — на прессе ее парня. А поцелуи! А поцелуи такие, словно это последние их поцелуи в жизни! Словно через пару минут исчезнет все: эта комната, этот мир, эта Вселенная…
Цепочка с ключом падает на пол, гулкий звон отражается от стен. И никто этого не замечает: два потерянных человека лишь плотнее прижимаются друг к другу в бесплодной попытке прорвать пленку, возникшую между ними, наверное, еще в самую первую их встречу.
Елена откидывает голову назад, предоставляя шею для Тайлера. Оказывается, это легко — поддаваться страсти с тем, к кому не тянет ни физически, ни духовно. Оказывается это просто — врать!
Девушка закрывает глаза, обвивает парня руками и вырывает из мыслей Добермана. Она обязана быть с Локвудом откровенной хотя бы в физической близости. Он заслуживает этого. Он ведь любит ее. По-настоящему.