Чтение онлайн

— Ведь… Ведь часы не работают, если их разобрать по запчастям. И живопись потеряет свою мощь, если разбить ее на мазки, а музыку — на ноты.

Кэролайн была счастлива не потому, что родилась в благополучной семье, не потому, что собирается замуж в июне за парня, которого любит и которому верит. Она счастлива не потому, что умеет рисовать или пить, не потому, что бросается в омут с головой или читает хорошие книги.

Она счастлива потому, что не пытается подогнать жизнь под систему. Она не углубляется в теории и правила, она не создает новые аксиомы, опровергая прежние, не прописывает новые заветы, не пытается подогнать все под точно выверенную схему. Кэролайн, она просто живет. Без алгоритмов и последовательностей.

— Хаос прекрасен, — произнесла она, будто получала удовольствие от этой мысли. Девушка улыбнулась, Тайлер не видел, но знал что это так. — Прекрасен тем, что создает гармонию. А гармония прекрасна тем, что упорядочивает хаос.

Она схватила еще один баллон, но уже с черной краской. Она обводила контур, она подводила черту, она обобщала все, о чем думали Тайлер, Деймон, Бонни, Елена, Джоанна. Кэролайн — как логическое завершение.

— И одно не существует без другого. Процесс не важнее результата, а результат не важнее процесса. Они оба имеют значение, просто для каждое человека в большей или меньшей степени. Понимаешь?

Понимал, и теперь эта наивно-ожидающая улыбка трансформировалась в полную отчаяния ухмылку. Цинизм был растоплен не потому, что у Кэролайн был хорошо подвешен язык, а потому, что Форбс была права, потому, что чтобы развенчать чью-то теорию не нужны учебники и новые теории.

— И что же делать тогда, Кэролайн? Что делать, если то, что ты создал, что ты породил, уничтожило другое искусство? Что делать, если процесс — мазки, ноты и запчасти — единственное, что позволяет не сойти с ума от ужаса результата?

Кэролайн взяла еще баллончик. Она не обдумывала ответ, она обдумывала то, что прорисовывала. Ей не нужно было время, ей нужны были завершающие детали.

— Создать новое. Знаешь, искусство тем и прекрасно, что не ограничивает твои действия. Ты можешь идти в любом направлении.

Он совершенно забыл об этом. Он совершенно забыл о том дне, когда впервые пригласил Елену на свидание, как тогда еще был волен идти туда, куда ему хочется, а не туда, куда нужно. У него вылетело это из памяти. Воспоминания о Мексике забили ключом. Гаечным ключом. По затылку со всей силы. Парень опустил взгляд, усыпанное мириадами звезд небо его больше не притягивало. Он мчался и мчался, а в конечном итоге оказался загнанным в тупик. И теперь ему не перелезть через эту стену и назад тоже не вернуться.

— Это жизнь, а не искусство, — поправил он, надеясь на то, что Форбс запнется.

— Жизнь — это искусство, — надежды разбились, а Кэролайн схватила еще пару баллончиков. Она сказала все, что должна была. Не краткость сестра таланта, а простота. Заумные термины про фанатизм, зависимость, процесс и результат оказались закрашены красками слов Кэролайн. Она стала вандалом его души. Она закрасила неровности, она показала, что можно залатать трещины и царапины. Она не хотела доставить ему неудобство, не хотела причинить ему боль. Просто точно так же как Тайлер когда-то разрушил принципы Бонни, она разрушила его принципы. Она это не планировала, она не подбирала слова. Просто иногда так случается. Просто иногда люди, которых мы подбираем по дороге и берем в свои попутчики, меняют осточертевшую пластинку с осточертевшей музыкой в твоей магнитоле. Просто эти самые попутчики рассказывают о других пунктах назначения.

В груди что-то неприятно защемило.

Девушка отступила на шаг. В ее глазах были искры. Она даже не подозревала, что только что уничтожила последние смыслы Тайлера Локвуда. Убийство по неосторожности. Преступление по невнимательности.

— Важны не взмахи крыльев, Тай… — он посмотрел в ее сторону, а потом медленно повернулся, устремив взор на изрисованную стену. Кэролайн посмотрела на парня, и они оба даже не поняли, что она впервые так к нему обратилась. — Важен полет. А ощущения — те самые мазки и ноты.

Тронулся лед. И Тайлер сделал вдох после того, как долго пребывал в коме. Соль ситуации заключалась не в том, что граффити Кэролайн было как-то лучше других, не в том, что сочетание этих красок было абсолютно диковинным, не в том, что ее слова задели его за живое. А в том, что она была права. Иногда одна причина может быть весомее остальных вместе взятых.

— Я ошибся, — произнес он, натягивая привычную улыбку. Улыбку, как показалось на несколько мгновений, лишенную какого-то горького отчаяния. — Ты не Пенелопа. Ты — Мельпомена.

Он положил руку на ее плечо, как-то по-братски обнимая ее, не вкладывая в этот жест ничего, кроме своей порывистости. Форбс и не стала пренебрегать этим прикосновением не потому, что им дорожила, а потому, что оно было правильным.

— Звучит пафосно, — произнесла она, улыбаясь и тоже обнимая парня за плечо.

— Зато верно.

Он даже не смотрел на Форбс. Он смотрел на то, что было изображено. А были изображены две бабочки, кружащиеся в полете. Они были не совсем четко прорисованы, не совсем завершены, но и в жизни никогда не возникает ощущения завершенности. Взмахи их крыльев — раскрашенных ярко-зелеными, ярко-желтыми, ярко-фиолетовыми, ярко-красными — были грациозны. Мазки, будто разлитые пятна краски, идущие от контура крыльев создавали иллюзию движения. Такие колоритные, такие броские, что начинали слезиться глаза, такие точные и незавершенные бабочки на фоне серой, грязной, полуразрушенной стены привлекали внимание. И возникало чувство, будто было нечто очень важное, но оно выветрилось из памяти. Возникало чувство, что это нечто важное просто необходимо вспомнить. Оно вертелось в сознании как слово на языке, которое ты никак не можешь вспомнить.

— Ты меня не убедила, — переубедила, но Тайлер не хотел этого показывать. И потом, ему хотелось еще. Ему хотелось вырвать из памяти минувшее и наполнить его настоящим.

Кэролайн улыбнулась, схватила рюкзак, разрушив тактильную близость. У нее еще была одна идея.

2.

Деймон заглушил мотор. Приборная панель погасла. Елена открыла дверь и тут же вышла. Свежий морозный воздух отрезвил ее. Все былые эмоции тоже потеряли былую мощь.

— Стой у машины, — произнес Сальваторе, направляясь к какому-то гаражу. Елена хотела послать его. Она уже даже почти чуть не выплюнула свое негодование, но поняла, что Доберман вряд ли бы услышал ее слова. Он был сосредоточен на другом.

Они в дерьмовом положении. Вернуться в мотель на такой видной машине равносильно самоубийству. Покраска и смена номеров займет около двух часов, которые они вынуждены провести здесь, на окраине неизвестного города, неизвестно с кем. Так еще и ночью. Так еще и без малейшего понятия что делать дальше. Идея с мотелем — паршивая. Вообще вся ситуация паршивая.

Елена закуталась плотнее в пальто, посмотрев в сторону гаража. Сальваторе всегда справлялся с любой ситуацией, но почему-то казалось, что в этот раз все пойдет под откос. Потому что в этот раз он и она заодно, а когда они вместе — все идет под откос. Всегда. Что-то вроде закономерности. Что-то вроде новой аксиомы.

Если даже они вернутся в мотель и выселятся. Даже если выедут и сумеют оторваться. В любом случае будет уже утро, а этот ублюдок очнется, вспомнит, что предшествовало его отключению, заявит об угоне, и тогда на всех постах полицейские будут очень-очень внимательны. Это самый лучший расклад обстоятельств, потому что в самом дерьмовом — он очнется раньше, он сможет описать девушку, которую накануне «снял», а еще у этой девушки и ее сообщника фальшивые документы на руках. Гилберт не собиралась отступать. И ее злило даже не то, что Сальваторе все нарушил, а то, что они оба слишком увлеклись друг другом и так и не продумали весь план до конца.