Чтение онлайн

С первых же дней Советской власти работы на шахтах приняли новый размах. Увеличилось население. Понадобились не только шахтеры. Отчим Александр Кондратьич работал в бухгалтерии. Мама активно включилась в общественную работу. Я попала в систему ликбеза.

Еще перед отъездом из Владивостока Александр Кондратьич достал из шкатулки пачку царских денег и сказал:

— Маша, ты в театре играешь, передай для реквизита.

Мама, действительно, к тому времени увлеклась игрой в самодеятельном народном кружке при Народном доме Владивостока и уже исполняла роль Кручининой в «Без вины виноватых». Кондратьичевы деньги потом не раз фигурировали в различных пьесах Островского.

Деталь эта не так пустячна, как может показаться. Отчим — из потрясающе нищей семьи. Он и не женился-то долго, чтобы помогать семье и чтобы накопить хоть какое состояние. Накопил больше тысячи, и вот его трудовые деньги обратились в реквизит… И еще: знала я людей, которые очень и очень долго берегли и прятали старые деньги в надежде на возврат прежней власти.

Поработав в новой бухгалтерии, отчим как-то сказал:

— У Бринера… я все для заграницы считал.

О маминой деятельности…

На время она должна была оставаться с внучонком. По этой причине наши две комнаты и кухня в четырехквартирном коттедже превратились в некий штаб общественной деятельности. Сюда приводили беспризорников. Здесь их мыли, стригли, переодевали в чистое и отправляли в детские дома. Здесь же им шили рубашонки, штанишки, сортировали собранную по домам обувь. Здесь же сочинялись постановки для самодеятельного театра.

Об одной постановке стоит рассказать подробней. Называлась она «Божий суд». Режиссер-постановщик, он же автор и один из артистов — Быков. На сцене — лубочное изображение хлябей небесных. На облаках восседает бог Саваоф, его сын Иисус, над ними голубь, рядом богородица и ангелочки. Одежды из простыней, бороды и кудри из ваты и мочала, на головах нимбы из позолоченного картона. Под облаками — врата ада. Из красных лоскутов и бумаги подсвеченных лампочкой, раздуваемых вентилятором — «адское пламя». Черти, одетые в черное трико ребята с рожками и достаточно мерзкими хвостами, шуруют у огня вилами.

Посредине сцены — большие весы. К весам подходят грешники. Некие фигуры, задрапированные в простыни, с лицами, белыми до синевы. Очередной грешник докладывает (допустим):

— Мастер слесарки Алексей Иванов.

В зале хохот: имена назывались истинные.

Бог (строго):

— В чем грешен?

Иванов:

— Пью ее, треклятую.

Черти швыряют на чашу весов бутылку.

Бог:

— Сукин ты сын! Да как же тебе не стыдно?!

Иванов:

— Стыдно, боже, стыдно. И жена меня бьет.

Ангелы:

— Он уже наказан! — Кладут на весы скалку.

Чаши выравниваются.

В общем, строгий бог судил пьяниц, растратчиков, прогульщиков, «летунов», тех, кто кочует по работам в погоне за длинным рублем. Черти подзуживали, ангелы и божья матерь вымаливали снисхождения. В результате божьего суда одних с умильным пеньем тащили на облака ангелы, других с торжеством волокли к себе в огонь черти. Когда назывались истинные, всем знакомые фамилии, зал бурно выражал восторг. Когда оправдание или, наоборот, осуждение совпадало с мнением зрителей о том или ином «грешнике», зал бурно аплодировал. Когда бог был несправедлив, в зале свистели и орали: «Оправдать! Оправдать его!» или: «Жарить негодяя! Чтобы другим неповадно было!».

На мой взгляд, представления эти были удачны. Они приучали к самокритике и вскрывали отношение масс к тому или иному нарушителю. И они содержали антирелигиозную пропаганду. Вид симпатичных ангелочков, доброй богоматери (ее не раз исполняла моя мама), важного и не совсем стойкого бога не оскорблял верующих. Вместе с тем такое приземление «небесной канцелярии», примитивный ее антураж подтачивали серьезность отношения к вере.

Коммунист Быков был одним из ярких энтузиастов того времени. Он заведовал клубом. Туда относились и спортивная детская школа, и библиотека, и драмкружок, который ставил большие серьезные пьесы. Он же находил людей для проведения концертов. При клубе же организовался огромный струнный оркестр. Быков занимался и наглядной агитацией. И было непонятно, когда он только спит.

Я же крепко помнила все, что слышала о «государстве неграмотных мужиков и баб». Помнила слова многих, бежавших за границу. И с каким-то внутренним вызовом окунулась в работу ликбеза. Теперь общий мой стаж учительской работы — около сорока лет. Всякие ученики у меня бывали. Но никогда не забыть тех. Первых. Бородатые деды, пожилые работницы вперемежку с молодыми людьми склоняются к тетрадям, от усердия высовывают кончик языка. А какая дисциплина! Какая гробовая тишина! И парадоксальные для возраста учеников моих выводятся слова: «Мама рубит капусту», «Мама дома», «Папа работает». Зато гордо звучат слова: «Мы — не рабы», «Рабы — не мы!».

Я никогда не думала, что столь быстро могут меняться человеческие лица. Вот передо мной люди с начала занятий на ликбезе с наморщенными от напряженной работы мозга лбами. Движения неуверенные, угловатые. Да и школьная гигиена хромает. У того ногти запущены до нельзя, тот не причесан, не подстрижен, у этой чулки приспущены.

Проходит время, и на моих учениках гимнастерки, толстовки, косоворотки, блузки простираны, волосы расчесаны, руки отмыты, лишь у шахтеров въевшиеся, как татуировка, синеватые отметины. Спокойны, не прячутся глаза. А после занятий чей-нибудь искренний восторг:

— Какое счастье — быть грамотным! Поборем царское наследие — Темноту!

Мои ученики часто говорили словами агитаторов.

Тот написал сыну письмо и в приписке похвастал: сам. Эта пошла еще дальше: написала заметку в газету. Молодежь поговаривает о высшем образовании.

Моя новая подруга Катя Куренева и я организовали библиотечный кружок. Традиция со времен маминого детства не умирала; по примеру не виденного мной Александра Фотьича мы организовали вечерние чтения. На первые же из них пришли сто двадцать человек. И снова чутье подсказало выбор: читали книги, где борьба, разумное побеждают, где родная природа, где воспет труд, где показана судьба женщин старого времени.

Кто-то вещал, что не будет у нас писателей! Один за другим стали появляться великолепные журналы: «Огонек», «Прожектор, «Пионер», «Мурзилка», «Всемирный следопыт» с приложением. И книги: В. Иванова, А. Леонова, А. Серафимовича, Б. Лавренева, В. Маяковского и… чудо! Александра Фадеева.

Сопереживания читателей можно назвать словами — мощное, всепронизывающее. За каждым образом, за каждой строкой и словом — правда. Они, наши, читатели, брали бронепоезд, они ломились сквозь тайгу, они гатили болота, они текли железным потоком. И не какие-то одиночки были героями. Они — герои.

Наиболее способных молодых моих ликбезниц я за короткий срок подготовила так, что они сами могли заниматься с неграмотными соседками, которые по семейным причинам не могли посещать ликбез. Количество грамотных людей в недавно наповал неграмотном государстве стало расти в геометрической прогрессии. Это была настоящая культурная революция…

В библиотечном кружке тоже работа кипела. Кружковцев стало до сотни человек. И все были заняты работой. Мы писали и вывешивали аннотации на книги, открывали читальни на вечерах, учили желающих библиотечному делу и обязывали их ремонтировать книги, завели доску вопросов и ответов, проводили сами вечера книги с лотереей. Катя была редактором рудничной стенной газеты, я — оформителем. Все свои свободные минуты я проводила в библиотеке.