Чтение онлайн

Примерно тогда же я мечтать и стала. В детстве все мечтают. Да и не только в детстве. Вот мечта. А что это - мечта? Заветное желание? Надежда на чудо? Мечта - это вера в хорошее, это значит, что-то тебя не устраивает, и ты мечтаешь это изменить. Вот хочется тебе, к примеру, во дворце жить, а ты живешь в полуразваленной хрущевке. Естественно, тебя это не устраивает, кого бы такое устроило? Даже придурочные люди, и те бы не захотели в хрущевке жить, и ты начинаешь мечтать о дворце, или хотя бы о квартире в новом красивом доме. Вот это - мечта.

Ну, и все девочки мечтают быть актрисами: и придурочные, и нормальные - их не устраивает, что так мало людей восхищаются их красотой, вот они и хотят всеобщего признания. А мне не хватало прекрасного, мне хотелось танцевать. Как только слышала музыку, так и танцевать начинала.

Нелепо кружится, останавливается.

Кэт: А все смеялись только, мол, чувство ритма у меня плохое, и двигаюсь нелепо. Смешили их мои движения. Но мама все равно меня в балетную школу отдала, договорилась как-то и отдала.

Девочки там тоже все придурочные были. За косички не дергали, но обзывали меня корягой. А кому приятно, когда тебя обзывают? Но я снова не злилась. Ну, как не злилась, досадно немного было, но главное, что танцевать теперь могла, сколько захочу. И я танцевала. Здорово было. И только-только у меня получаться начало, тут раз - и мир придурочный проявил себя. Родители в аварию попали. И не стало их.

А что это значит, что их не стало? Ведь не то, что теперь некому было мне косички заплетать, это гораздо большее, чем просто косички. Это значило, что теперь я должна была чувствовать себя неполноценной, что другие девочки, те которые придурочные, могут подбежать к маме или папе, обнять их, сказать, что им страшно или игрушку попросить, а я нет. У меня одна бабка осталась, которая терпеть меня не могла. Это значило, что и о балетной школе нужно было забыть. Ну, а как? За нее платить нужно было, а бабка та еще скряга, она вообще не любила деньги тратить. Копила все на что-то, только непонятно на что. И потом меня водить туда надо было, а она жила у черта на куличках. Нашу-то квартиру она сдавала, а мы в ее были.

С бабкой мне, конечно, фигово жилось. А как еще? Она вечно ворчала, орала на меня, называла тупорылой, мол, я ей в наказание досталась, родители, свиньи такие, спихнули меня ей, чтоб им пусто было и мне заодно.

Вот такая добрая бабуля, настоящая Астрид Линдгрен.

Вместо молитвы по утрам и вечерам она произносила только одно: "Глаза б мои тебя не видели!". А через три года и, действительно, не увидели.

Бабка шла по улице, возвращалась из магазина. Шаркала, как всегда ногами, бурчала из-за высоких цен на варенец, варенец она обожала, литрами могла пить, и тут раз - и она уже лежит на асфальте придавленная тяжелым кожаным диваном. Диван летел с семнадцатого этажа, на котором жили итальянцы.

Я думала, меня в детдом отдадут, уже готовилась к худшему, но тут мир, хоть и придурочный, но проявил понимание. Ну, то есть, что значит, понимание, я же не хотела в детдом идти, вот как бы мое желание и исполнилось. Откуда ни возьмись, дядя мой появился, я ничего не знала о нем, папа не рассказывал, что у него есть брат, у них отец один, а матери разные. И вот он узнал, что тут я с двумя квартирами осталась и приехал. Нет, не скажу, что дядя плохой, расчетливый - это да, но не плохой. Он веселый был, заботился обо мне, пил, правда, по-черному, но не орал, как бабка.

В школу я не ходила, он и не настаивал. В общем, можно сказать, все хорошо стало. В 17 лет пришла, все экстерном сдала и получила аттестат. В тот же день дядю и забрали в ментовку. Он нажрался, как обычно, и в драку полез с ножом, ну его и повязали.

И я вообще мир стала ненавидеть. Придурочный этот мир. И мне снова так танцевать захотелось, так к прекрасному потянуло, что я на все забила, вышла на улицу и стала танцевать.

Танцует. Кэт танцует. Танцует Кэт. Ну, разве это не прекрасно? Вопрос риторический.

Кэт: Ну, а потом пришли Зомби. А Зомби - это что такое? Зомби - это ожившие трупы и тоже придурочные. Ничем не хуже живых людей. По мне - вообще никакой разницы.

И вот появляются Зомби. Снова руки вытянули и шагают бравым маршем в сторону Кэт.

Кэт: Вот смотрите, как раз идут, будто услышали, что про них рассказываю! По мне они даже симпатичнее, по крайней мере, точно знаешь, что им надо и что от них ожидать.

Один из Зомби подходит к Кэт, готовится схватиться за нее.

Кэт: Что, плоти моей хочешь? Мозг тебе мой нужен?

Зомби останавливается и хрипит, покачивая головой, словно согласен. А чего ему не соглашаться? Так и есть. Кэт отходит в сторону. Зомби медленно тянется за ней.

Кэт: И я не сразу даже поняла, что людей больше не осталось. Вышла из туалета, хотела сесть за столик, а тут смотрю - никого не осталось, только эти вот. И как-то грустно мне стало. Что, я думаю, теперь одна делать-то буду? Мир и так придурочный, а тут... Пусть, думаю, жрут меня, раз так!

Кэт делает решительный шаг, Зомби широко распахивает пасть, готовясь разорвать и съесть ее плоть. Еще секунда, и он осуществит свое намерение. Но нет, не суждено.

Звучит выстрел, и Зомби падает на пол. Кэт испуганно вздрагивает, оглядывается по сторонам в поисках неожиданного спасителя.

Им оказывается (кто бы вы думали?), разумеется, Верблюд.

Он стоит позади Кэт со вскинутым ружьем.

Верблюд: Были Зомби увлеченные

Кровушкой Абамы.

А теперь лежат моченные

Кровушкой той самой,

И мозгами, и мозгами,

Нарвалися зомби сами.

Кэт: Ой, вы поэт?

Верблюд: Угу, поэт-песенник! Ценитель фольклора и друг Есенина! (наводит ружье на Кэт.) А ты кто такая?

Кэт: Я Кэт. Я не люблю стихов. Пожалуйста, выстрелите и в меня тоже!

Верблюд: Ты что, ненормальная? Делать мне нечего - стрелять в тебя, я хотел опорожниться.

Кэт: Но Зомби вы уже убили. Не нужно было этого делать. Он бы справился со мной в два счета.

Верблюд: Зомби должны гореть в аду!

Кэт: Они сожрали моего дядю!

Верблюд: Сочувствую!

Верблюд направился к выходу. Он же опорожниться хотел.

Кэт: Подождите!

Верблюд (обернувшись): Что еще?

Кэт: У меня больше никого не осталось. Дядюшка был единственным мне родным человеком.

Верблюд: Я же сказал - сочувствую.

И тут, словно в фильмах пробежала искра, или как в "Любовь и голуби" "желтая вода в башку ударила", Кэт сорвалась с места, подбежала к Верблюду, обняла.