Чтение онлайн

Назвать петербургский адрес «Арзамаса» невозможно – его отсутствие было предопределено изначально. В противовес торжественным ритуалам заседаний «Беседы любителей русского слова», проходивших в доме Державина, в «Арзамасе» всё было навыворот: «Положено признавать Арзамасом всякое место, на коем будет находиться несколько членов… какое бы оно ни было – чертог, хижина, колесница, салазки – должно именоваться во все продолжение заседания Новым Арзамасом» [91] .

Заседания проходили не только в Петербурге. Президентом был избран А. И. Тургенев, один из основоположников этого литературного объединения. «Гром слов президента проникнул сквозь стены Арзамаса… пронесся вдоль Фонтанки и вдоль Невы, раздавался в берлогах и гнездах, на рынках и клубах и в императорской библиотеке, и там и здесь… все очнулись, все узнали победу Светланы и света над Беседой и тьмою», – записано в одном из протоколов Арзамаса [92] . Надо напомнить, что Светлана – это арзамасское имя Жуковского.

Многие заседания проходили по адресу: набережная Фонтанки, 20, где жил арзамасский президент. 7 апреля 1818 года состоялось последнее заседание общества. Члены объединения уже понимали, что у них нет единства взглядов на будущее «Арзамаса». Их дороги разошлись. Жуковский прочел свое прощальное напутствие:

«“Арзамас”, с его заседаниями и протоколами, был лишь эпизодом, – правда, наиболее красочным и колоритным, – в истории арзамасского братства» [94] , – пишет известный пушкинист Максим Гиллельсон. «Арзамас» прекратился, но арзамасское братство продолжалось.

25 сентября 1818 года А. Тургенев сообщал Вяземскому: «В воскресенье Жуковский, Пушкин, брат [Николай Иванович – будущий декабрист] и я ездили пить чай в Царское Село, и историограф [имеется в виду Н. М. Карамзин] прочел нам прекрасную речь, которую написал он для торжественного собрания Русской академии, по поручению корешкового ее президента» [95] .

Во главе Российской академии стоял идейный вдохновитель консервативной «Беседы» адмирал Александр Семенович Шишков, «корешковый президент», как иронически называет его Тургенев.

5 декабря 1818 года Карамзин произнес свою речь. Он говорил, что «язык и словесность суть… главные способы народного просвещения»; «Словесность возвышает и нравственное достоинство государств… Если бы греки, если бы самые римляне только побеждали, мы не произносили бы их имени с таким уважением, с такою любовию; но мы пленялись Иллиадою, Энеидою, вместе с афинянами слушали Демосфена, с римлянами Цицерона»; «Петр Великий, могучею рукою своею преобразовав Отечество, сделал нас подобными другим Европейцам. Жалобы бесполезны… Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем, как они пишут: ибо живем, как они живут; читаем, что они читают; имеем те же образцы ума и вкуса; участвуем в повсеместном взаимном сближении народов, которое есть следствие самого просвещения… Хорошо писать для россиян, еще лучше писать для всех людей» [96] . Таких речей в академии еще не слышали. Она произвела огромное впечатление. Отвечал в ней Карамзин и тем, кто критиковал монархическую концепцию его «Истории».

И вот снова Вигель о Пушкине: «Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия [чем арзамасцы]; особенно Жуковский, восприемник его в “Арзамасе”, казался счастлив, как будто бы сам Бог послал ему милое чадо. Чадо показалось мне довольно шаловливо и необузданно, и мне даже больно было смотреть, как все старшие братья наперерыв баловали младшего брата…

Его хвалили, бранили, превозносили, ругали. Жестоко нападая на проказы его молодости, сами завистники не смели отказывать ему в таланте; другие искренно дивились его чудным стихам, но немногим открыто было то, что в нем было, если возможно, еще совершеннее, – его всепостигающий ум и высокие чувства прекрасной души его…

Его спасали от заблуждений и бед собственный сильный рассудок, постоянно в нем пробуждающийся, чувство чести, которым весь он был полон, и частые посещения дома Карамзина, в то время столь же привлекательного, как и благочестивого…

Из людей, которые были его старее, всего чаще посещал Пушкин братьев Тургеневых; они жили на Фонтанке, прямо против Михайловского замка» [97] .

Именно запискам Вигеля обязаны мы рассказу о том, как, разлегшись на длинном столе, стоявшем под окном, Пушкин написал оду «Вольность». В воспоминаниях дочери Петра Павловича Каверина высказывается предположение, что «поводом к сочинению оды “Вольность” послужил разговор поэта с Кавериным: проезжая с ним ночью на извозчике мимо Инженерного замка, – может быть на Фонтанку, к Тургеневым, – Пушкин вызвался написать стихи на это мрачное здание…» [98] . Это было в декабре 1817 года.

Братья Тургеневы знали Пушкина еще ребенком в Москве, общаясь с Сергеем Львовичем и Василием Львовичем Пушкиными. Именно по совету Александра Ивановича Пушкин был определен в Царскосельский лицей. Он часто посещал лицеиста и следил за его развивающимся литературным талантом. По окончании лицея Пушкин постоянно общался с братьями в кругу «Арзамаса», у общих знакомых, в литературных кругах, просто у них в доме. В переписке Александра и Николая Тургеневых с братом Сергеем, находившимся за границей, содержатся многочисленные упоминания о Пушкине. «Мне опять пишут о Пушкине, как о развертывающемся таланте, – записывает тот в свой дневник 1 декабря 1817 года. – Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность и вместо оплакиваний самого себя пусть первая его песнь будет: СВОБОДЕ» [99] .

Именно ода «Вольность», долгие годы не печатавшаяся, носила в устной традиции и другое название – «Ода Свободе».

«1817–1820 гг. имеют в русской истории особую, ни с чем не сравнимую физиономию, – пишет Ю. М. Лотман. – Счастливое окончание войн с Наполеоном разбудило в обществе чувство собственной силы. Право на общественную активность казалось достигнутым бесповоротно. Молодые люди полны были жажды деятельности и веры в ее возможность в России. Конфликт на этом пути с правительством и “стариками” уже вырисовывался» [100] .

Нравственный идеал Союза благоденствия, тайной политической организации, был окрашен в тона героического аскетизма. Истинный гражданин мыслился как суровый герой, отказавшийся ради общего блага от счастья, веселья, дружеских пиров.

Однако просвещение XVIII века создало и иную концепцию Свободы. Свободный человек – это человек кипящих страстей, раскрепощенных внутренних сил, имеющий дерзость желать и добиваться желаемого, поэт и любовник. И Пушкин был глубоко связан с культурой Просвещения XVIII века. Почти одновременно с одой «Вольность» он пишет мадригал Е. И. Голицыной – своего рода манифест таких взглядов.