Чтение онлайн

Советы Гоголя, касающиеся религии и церкви, удивили даже многих глубоко религиозных людей, в том числе священников. Возмущен был, кстати, «неслыханной гордостью» Гоголя, решившегося давать церкви подобного рода советы, тот самый епископ Иннокентий, который иконой благословил когда-то писателя. Не совпадала точка зрения Гоголя на православную церковь с мнением уже ушедшего к тому времени из жизни величайшего из поэтов. Незадолго до своей смерти Пушкин, напомню, писал: «Что касается духовенства, оно вне общества, оно еще бородато… Оно не выше народа и не хочет быть народом. Наши государи сочли удобным оставить его там, где они его нашли. Точно у евнухов, у него одна только страсть – к власти… Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам, ну и прекрасно…»

Хотя Гоголь и утверждал в «Выбранных местах», что все в России можно устроить должным образом усилиями одной только церкви, но все же посчитал нужным оправдать в книге систему самодержавной власти. Не было в России, мне кажется, ни до ни после Гоголя такого вдохновенного защитника самодержавия, как он. Даже Тютчев ему в этом уступал. Понимая, что далеко не все его поймут и поддержат, прикрывался Николай Васильевич, защищая царизм, авторитетом Пушкина, которому приписал слова, ни в каких пушкинских изданиях не замеченные: «Зачем нужно, чтобы один из нас стал выше всех, даже выше самого закона? Затем, что закон – дерево; в законе слышит человек что-то жесткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона не далеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного монарха – автомат; много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит».

Хотя слова эти Гоголем закавычены, очевидно, что говорит их вовсе не Пушкин, а он сам – слишком уж своеобычен гоголевский стиль. О Соединенных Штатах Пушкин, напуганный книгой Токвиля, действительно высказывался подобным образом, но отношение его к самодержавию (и, как уже замечено, к православию) было вовсе не таким однозначным, как пытался представить нам Гоголь. Страницей дальше автор «Выбранных мест» признался, что Пушкин при жизни никогда не писал и никому не говорил о своих симпатиях к самодержавной монархии. Если мы исключим возможность посмертного общения Пушкина с Гоголем, то нам придется согласиться с тем, что Николай Васильевич пушкинский монолог выдумал. Зачем? На этот вопрос Гоголь отвечает вполне определенно: «Теперь всяк, кто даже не в силах постигнуть дело собственным умом, примет его на веру, сказавши: “Если сам Пушкин думал так, то уж, верно, это сущая истина”».

Гоголь сравнил самодержца с капельмейстером, который при помощи дирижерской палочки управляет целым оркестром. А что если дирижер взмахнет несвоевременно или не тем жестом? Где гарантия, что оркестр не сфальшивит? «Государю постановлено полюбить всех, как одного человека», – советует Гоголь, и добавляет: – «Только там исцелится вполне народ, где постигнет монарх высшее значение свое – быть образом того на земле, который сам есть любовь». Это больше, чем в византийский цезарепапизм, больше того, что следует из наставлений старца Филофея. Там все же речь идет о наместнике Бога на земле, т. е. о посреднике между Вседержителем и людьми, у Гоголя же – об образе самого Бога. Но как царь может в своих делах соответствовать Богу, если тот делами государственными вовсе и не занимается: «Богу – богово, а кесарю – кесарево»? Гоголь предлагает свой рецепт. Взвалив на себя ответственность, «возболев духом о всех, скорбя, рыдая, молясь и день и ночь о страждущем народе своем, государь приобретает тот всемогущий голос любви… который один может только внести примиренье во все сословия и обратить в стройный оркестр государство». Люби народ и молись! Вот и все. Как это далеко от реальности! Первый русский самодержец Иоанн IV пробовал молиться за народ денно и нощно, пытался, молясь, услышать наставление Божье. И что же? «Ужас ходил по всей земле, – писал об этом царе тот же Гоголь, – так что не только им притесняемые и казнимые бояре, но даже и самый народ, который почти ничего не потерпел от него, долго повторял поговорку: “Добро была голова, да слава Богу, что земля прибрала”». Какое там примирение сословий?!

И наконец, третий кит – русский народ. Гоголь без конца клянется в своей любви к нему (и в этой книге, и помимо нее) и тут же признается, что знает русских и Россию совсем плохо: «Вы понадеялись на то, что я знаю Россию как пять моих пальцев; а я в ней ровно не знаю ничего. Если я и знал кое-что, то и это со времени моего отъезда уже изменилось». Гоголь рекомендует своим друзьям как можно чаще путешествовать по России: «Чтобы узнать, что такое Россия нынешняя, нужно непременно по ней проездиться самому. Слухам не верьте никаким». Сам Гоголь не так уж часто путешествовал по Руси, все больше по одним и тем же маршрутам. Поездки эти в те времена были довольно однообразными, многое оставалось вне поля зрения проезжающего. Оставались впечатления от поездки по «коридору» через какую-то часть России, а не от всей русской жизни. Гоголь советует своим адресатам почаще беседовать с людьми «передовыми из каждого сословия», хотя тут же предлагает чужим рассказам не особенно доверять. Любопытно, что в числе тех, с кем писатель рекомендует встретиться, есть авторитетные люди города, чиновник-деляга, помещик, бойкий купец и, конечно, священник. Но нет тех, кто составлял основное сословие российского общества, – крестьян. А с ними не просто побеседовать надо бы, пожить среди них следовало бы тем, кто искренне стремился понять страну.

Я неслучайно обращал внимание на особенности Малороссии, где родился и вырос Гоголь, на то, что она в ту пору во многом была не похожа на Россию. В том числе и своим крестьянско-казацким бытом. Только-только устанавливалось там крепостное право, а в России существовало оно уже много столетий. И вот что важно: в Малороссии сельские порядки устанавливала подворная громада, а в России – передельная община. В хозяйственном отношении русская община с ее бесконечными уравнительными переделами была, наверняка, менее эффективна, чем украинская громада, но зато в этой общине веками сохранялись нравственные нормы, которые как раз и определяли специфику всей русской жизни. Громаду Гоголь знал хорошо, общину же не знал совсем. На почтовых трактах и в беседах с помещиками, чиновниками, купцами и попами ее не узнаешь. А между тем, именно крестьянские общины тогда еще полусвободных крестьян в главе со священниками в XVI столетии расходились из центральных областей

Московского царства на восток, на север и на юг, чтобы заселять и осваивать все новые и новые земли, которые должны были стать частью единой Святой Руси. Так и разрослась Россия. Не зная ценностей русской крестьянской общины, бессмысленно было искать рецепты русского возрождения. А Гоголь имел об этих ценностях весьма смутное представление.

Хотя автор «Выбранных мест», говоря о споре славянофилов и западников, писал, что «правды больше на стороне славянистов и восточников», позиции сторон в этом споре ему были не очень-то понятны. С западниками все ясно – Гоголь в конце жизни от них решительно отталкивался. Однако не вник он, судя по всему, и в сущность учения своих друзей – славянофилов. Лишь незнанием идеологии славянофильства можно объяснить тот факт, что Гоголь в своей книге, по сути, нигде не касается темы, которая была главной у Ивана Киреевского и Константина Аксакова и которая, казалось бы, должна быть близка писателю. Вспомним, что пишет Иван Киреевский о русской общине: «Рассматривая общественное устройство прежней России, мы находим многие отличия от Запада, и, во-первых, образование общества в маленькие так называемые миры. Частная, личная самобытность, основа западного развития, была у нас так же мало известна, как и самовластие общественное. Человек принадлежал миру, мир ему. Поземельная собственность, источник личных прав на Западе (и, кстати, в Малороссии. – В. М.), была у нас принадлежностью общества… Бесчисленное множество этих маленьких миров, составлявших Россию, было все покрыто сетью церквей, монастырей, жилищ уединенных отшельников, откуда постоянно распространялись повсюду одинаковые понятия об отношениях общественных и частных». Поскольку это порядок формировался, начиная с самых низов, самим народом, а не волей царя-самодержца, многие славянофилы отрицали тогдашнее государственное устройство России и, уж конечно, требовали скорейшей отмены крепостного права и наделения крестьян землей.

Нет ничего удивительного в том, что почти все лидеры славянофилов, очень высоко ценившие художественный дар Гоголя, к его наставлениям отнеслись более чем прохладно. Конечно, не приняли «Выбранные места» и западники, включая Белинского и Герцена. Понравился Гоголь лишь тем, кто активно сотрудничал с царским правительством и понимал уваровскую триаду именно так, как она была задумана: на первом месте – самодержавие, на втором – православие и где-то там, в конце – бессловесный народ. Впрочем, и им Гоголь не открыл ничего нового, а потому тоже был не особенно нужен. По всем статьям проиграл писатель, напрасно он вкладывал в эту свою работу всю душу.

Провал миссионерства Гоголя был отнюдь не случаен. Были для этого идейные и социальные предпосылки. Но очевидно, что сказалась и невозможность в полной мере использовать для этой миссии особенности гоголевского таланта. Явно не подходил этот талант для морализаторства. Тот же Вяземский отмечал: «Гоголь писатель с отменным и высоким дарованием, но он не из числа тех писателей, которые пробуждают вопросы политические и социальные… Он не философ, не моралист… Внешние, благоприобретенные запасы его были довольно скудны и в совершенной несоразмерности с богатством, со стремлениями и, так сказать, неутолимою жаждою дарования его. Он это чувствовал, сознавал; он этим внутренне страдал, и страдание это делает честь ему». Не нужны были в деле, которое затеял Гоголь, его буйная фантазия и способность к колдовству. Куда больше пригодились бы основательные знания и умение мыслить рационально. А в этом-то как раз Гоголь был не силен. Потому и проиграл. Не за свое дело взялся.

Легче всего кого-то упрекать за ошибки. Но не забудем, что часто ошибки эти являются результатом единственно правильного нравственного выбора. В русской литературе очень часто присутствует тема «поэт и гражданин». Как правило, она толкуется расширительно и касается проблемы возможной принципиальной несовместимости художественных ценностей и ценностей нравственных. История Гоголя иллюстрирует эту тему. Она показывает нам, как проснувшаяся совесть убивает художественный дар писателя и делает его бесплодным.

Поясняя, как надо ставить «Ревизора», Гоголь в 1846 году писал: «Ревизор этот – наша проснувшаяся совесть… Не с Хлестаковым, а с настоящим ревизором оглянем себя». Стараясь оживить «мертвые души», Гоголь начал с воспитания собственной души. Проблемы нравственные становятся для него первостепенными. Когда выяснилось, что он не может в своем творчестве решить поставленную нравственную задачу, Гоголь услыхал приказанье свыше «оставить перо». И оставил, хотя это было совсем не просто. «Мне, верно, потяжелей, чем кому-либо другому, отказаться от писательства, – говорит Гоголь в своей «Авторской исповеди», – когда это составляло единственный предмет всех моих помышлений, когда я все прочее оставил, все лучшие приманки жизни, и, как монах, разорвал все связи со всем тем, что мило человеку на земле, затем чтобы ни о чем другом не помышлять, кроме труда своего… когда я и до сих пор уверен: едва ли есть высшее из наслаждений, чем наслажденье творить. Но как честный человек я должен положить перо… Не знаю, достало ли бы у меня честности это сделать, если бы не отнялась у меня возможность писать, потому что, скажу откровенно, жизнь потеряла бы для меня всякую цену, и не писать для меня совершенно значило бы то же, что не жить».