Чтение онлайн

Константина Бальмонта, Федора Сологуба, Зинаиды Гиппиус, Максимилиана Волошина. Каждый из этих поэтов велик сам по себе, а все вместе они перекрыли тот провал, что зиял в русской литературе более пятидесяти лет, и соединили «золотой век» Пушкина с «серебряным веком» поэзии начала XX столетия. От них протянулась цепь преемственности к любимым поэтам современной русской интеллигенции – к Ахматовой, Мандельштаму, Цветаевой, Гумилеву, Пастернаку и даже к Есенину и Маяковскому, хотя эти поэты и старались дистанцироваться от символизма.

Гийом Аполлинер, поэт из поколения, пришедшего на смену декадентам, просил у тех, кто более всего дорожит порядком и, так сказать, стабильностью, о снисхождении к своим антиподам – поэтам и художникам, прокладывающим новые пути в искусстве, пытающимся «всюду найти неизвестность»:

Мне кажется, поэты былых времен заслуживают не одного только снисхождения, но и нашей искренней благодарности.

Декаданс – это не только название одного из главных направлений литературы и искусства и не просто выдумка символистов. Это широкое общественное явление, охватившее всю Европу в конце XIX века. Конечно, декаденты в немалой степени способствовали распространению упаднических настроений в обществе, но порождала эти настроения все-таки сама жизнь. По сути, декаданс – опасная социальная болезнь, причем, судя по всему, заразная. Попробуем разобраться, какие причины ее вызывают.

Известно, что уровень пессимизма в обществе лучше всего определяется по числу неврозов и самоубийств. В Европе количество самоубийств стало резко расти сразу после франко-прусской войны 1870 года и вплоть до 1914 года постоянно увеличивалось. Что может показаться странным, поскольку в большинстве европейских стран эти десятилетия были, пожалуй, самыми мирными и благополучными за всю их историю.

В последние тридцать лет XIX века в Европе и США наблюдался выраженный экономический подъем. Радикально изменились характер и масштаб энергообеспеченности промышленности. В 1870-е годы началось массовое производство динамо-машин, а несколько лет спустя были созданы промышленные образцы паровых турбин. Чуть позже, в первые годы нового столетия, в промышленности стали широко использовать турбогенератор. За тридцатилетие мировая добыча нефти возросла в 25 раз. Очень быстро расширялась сеть железных дорог, ее общая протяженность увеличилась за это время почти в четыре раза. Возникла и стала стремительно развиваться совершенно новая отрасль экономики – электротехническая промышленность. Построены первые крупные электростанции. Электроэнергию научились передавать на большие расстояния, что резко уменьшило зависимость промышленного роста от местных условий. В производство внедряются новые машины и технологии (в частности, мартеновские печи). Во много раз расширилась телеграфная сеть, появился телефон, а потом – радио. Начинается промышленное использование двигателя внутреннего сгорания. Появились первые автомобили и аэропланы. Все эти новшества, наряду с колоссальной концентрацией капитала в банках и акционерных обществах, вызвали настоящий промышленный бум. Мировое производство стали, самого важного по тем временам промышленного ресурса, увеличилось в 50 раз!

Быстрый рост экономики стран Западной Европы обеспечил миллионам людей более высокий уровень жизни, хотя рост благополучия коснулся далеко не каждого и, главное, не всех в равной мере. Подъем капиталистической экономики перемежался со спадами и даже кризисами. Рабочие по-прежнему трудились много и тяжело, а получали лишь малую долю от стоимости произведенного ими товара. Но теперь наемные работники были достаточно хорошо организованы в различные профессиональные, политические и полуполитические союзы и могли отстаивать свои права. Они научились бастовать и, угрожая забастовками, многого добиваться. Улучшилось медицинское обеспечение населения, расширилась сеть воскресных школ для рабочих, в ряде стран появилось социальное страхование, стала снижаться продолжительность рабочего дня. Теперь квалифицированный рабочий (а таких становилось все больше) зарабатывал лучше, к примеру, чем чиновник или офицер не очень высокого ранга. Рабочее движение в Европе перешло от обороны к наступлению. В значительной мере под давлением этого движения шел процесс постепенной демократизации политической и общественной жизни. Левые партии, пользуясь массовой поддержкой, стали активно влиять на политику западных правительств и даже угрожали разрушить капиталистическую систему, зашатавшуюся после первых экономических кризисов, и построить новое общество – социалистическое (Парижская коммуна – первая серьезная попытка такого рода).

Разумеется, не было бы никакого промышленного подъема без быстрого развития науки. Научные открытия того периода не стоит, думаю, перечислять – они всем хорошо известны. Очевидно, что эти достижения стали возможными благодаря широкому распространению в странах Европы и США общего и специального образования. В Англии, Франции и Германии почти все население в конце XIX века было грамотным. Правда, Австро-Венгрия и Италия сильно отставали в этом от ведущих европейских стран. В Австро-Венгрии – треть, а в молодом итальянском государстве почти половина граждан все еще не умели читать и писать. Совсем плохой была ситуация со всеобщей грамотностью в Испании, Португалии и Греции. В России в 1897 году грамотными были лишь каждый четвертый мужчина и одна из десяти женщин. Но даже здесь прогресс в области образования был очевиден. Если в 1870-е годы в Петербурге 44 % жителей были безграмотными, в Москве – 55 %, а в губернских городах – до 70 %, то к концу века число не знающих грамоты горожан сократилось почти вдвое. Особенно важным, в данном контексте, является то, что во всех странах Европы наблюдался значительный рост числа учеников не только начальных, но и средних школ. Намного больше стало студентов и, соответственно, людей с высшим образованием. В России за последнюю четверть XIX века резко увеличилось число учащихся гимназий и реальных училищ, а число студентов вузов возросло почти в три раза и составило 17 тысяч человек.

Жизнь горожан становилась с каждым годом все комфортабельнее. Построено много красивых зданий, а в них водопровод, паровое отопление, электричество, иногда лифт и телефон. По городу пошел общественный транспорт – конка, а затем трамвай. Открывались новые театры и варьете. Менялся внешний вид городских улиц. Обычным явлением на этих улицах стали не только примитивные торговые лавки, но и модные бутики с яркими витринами, магазинчики с экзотическими товарами, кафе-кондитерские, аптеки, парикмахерские, фотосалоны. В квартирах зажиточных людей появился фонограф (позже граммофон), в начале нового века горожане познакомились с кинематографом. Казалось бы, жить стало веселее. Кому-то все эти перемены и впрямь показались привлекательными, но, как уже замечено, именно в это время многократно возросло число неврастеников и самоубийц. Почему?

Статистика самоубийств, увы, не дает внятного ответа на этот вопрос. Исследования итальянского психиатра Морселли показали, что потомки древних германцев более склонны к самоубийству, чем представители кельто-романских народов, а те, в свою очередь, чаще убивают себя, чем славяне. Надо заметить, что эти выводы Морселли не кажутся очень уж очень убедительными. У части германцев (фламандцев или англичан, например) число самоубийств вдвое, а то и втрое меньше, чем у французов, а те почему-то убивали себя в несколько раз чаще, чем их собратья по романской группе – итальянцы и испанцы. И среди славян разбросы весьма велики. Ясно одно: более всего склонны к самоубийству немцы, точнее, жители Германии разного этнического происхождения. Все это мало что объясняет, поскольку рост самоубийств отмечался в то время у всех этих народов.

Прослеживается зависимость числа самоубийств от вероисповедания. По данным Морселли, в протестантских государствах на миллион жителей приходилось 190 самоубийц, в смешанных – 96, а в католических – лишь 58 (в три с половиной раза меньше, чем в протестантских). Но и здесь слишком много путаницы: протестанты-норвежцы, к примеру, убивают себя вдвое реже итальянцев и вчетверо реже французов. Очевидно, что меньше всех самоубийц было среди евреев, но этот вывод касался лишь иудеев, то есть евреев верующих, а не эмансипированных. Выяснилось, что самоубийц среди женщин намного меньше, чем среди мужчин, но трудно сказать, связана ли такая зависимость с полом или же с уровнем образования женщин, намного более низким, чем у мужчин.

Образовательный уровень как раз и был тем фактором (едва ли не единственным), который, несомненно, влиял на рост частоты самоубийств. Именно среди образованных людей в первую очередь распространялись упаднические настроения, быстрее всего росло число неврастеников и, соответственно, тех, кто лишал себя жизни. Больше всего самоубийц было среди людей, занимающихся наукой. «По-видимому, наклонность к известной меланхолии, – пишет Эмиль Дюркгейм, – увеличивается по мере того, как общество поднимается выше по лестнице социальных типов… Это составляет как бы плату за цивилизацию… Повсюду самоубийства наиболее часто наблюдаются в самых культурных районах. Можно было бы даже подумать, что существует связь между прогрессом просвещения и ростом числа самоубийств, что одно не может развиваться без другого». Вероятно, этот вывод Дюркгейма верен, но он лишь констатирует факт и никак не объясняет нам, почему образование вызывает у человека чувство подавленности и отвращение к жизни.

Итак, данные неполных в то время социологических исследований позволяют нам сделать лишь тот вывод, что меланхолия и склонность к самоубийству – в первую очередь болезнь интеллектуалов. Чтобы понять, отчего в развивающемся обществе у образованных людей появляются вдруг упаднические настроения, попробуем заглянуть в литературу. Мне кажется, нам может помочь в исследовании данного вопроса творчество одного из самых талантливых писателей-пессимистов Антона Павловича Чехова. Думается, доктор Чехов лучше других описал симптомы интересующего нас заболевания, которым, судя по всему, страдал он сам.